Последний на курсе - Алекс Эвейкин

тот лежал, как выпавший зуб, и забрал себе: теперь у него была не только царапина, но и брошенный чужой инструмент. Углы вышли слишком чистые, способ — слишком мой: подпереть сбоку, без нажима, с оглядкой на красивый ход, на котором я однажды уже умер. Имени в стежке не было. Зато была повадка, а повадка для мастера — почти подпись. Ворон читал руку.

Я вдруг понял, как это выглядит с его стороны, — понял рабочим чувством, каким мастер понимает мастера. Ты много лет разбираешь старый механизм, винт за винтом, не ломая лишнего. Знаешь, где скрипнет, где сопротивление пойдёт туже, где металл устал. И однажды приходишь к очередному винту, а на нём чужая царапина — аккуратная, со смыслом. Чужой мастер не просто побывал здесь: он знал, какой винт ты возьмёшь следующим, и успел подложить под него тонкую шайбу.

Потом он выбрал самый плохой для меня ход.

Он оставил мой стежок на месте — обошёл его, как обходят улику, которую хотят показать себе ещё раз при хорошем свете. И вместо того чтобы идти дальше, к западной цистерне, повернул назад, вверх по своей старой работе, к местам, куда по расписанию возвращаться было незачем.

Я слышал, как он проверяет снятое неделю назад. Потом — месяц назад. Потом глубже. Его ровность стала другой: так ровен мастер, который понял, что ночью в мастерской кто-то был и положил инструмент не на то место.

Ответ оказался короче всех моих расчётов.

Лица моего он не знал, имени тоже, про петлю и подавно. Но ему хватило одной чужой шайбы под своим винтом, чтобы поднять голову.

Я сидел до рассвета. Иногда его поток уходил так далеко, что я терял его среди камня и воды; потом находил снова — ровный, холодный, ищущий. Охота на меня ещё не началась, он просто проверял мир вокруг своей работы. Легче от этого не становилось. Вчера мир вокруг его работы был пуст. Сегодня в нём появился след.

Под утро он вернулся под колодец. Ровность собралась обратно: человек умел держать себя в руках. Только теперь эта ровность слушала.

Мне нужно было к Тойну — сказать: заметил; сказать: теперь и ты под краем; сказать хоть что-нибудь, потому что сидеть с этим знанием одному было хуже, чем сидеть с ночным холодом в пальцах. Я поднялся уже после рассвета, когда улица начала сереть, и тут Мира кашлянула за занавеской. Она не проснулась — просто напомнила, что в доме есть человек, который вчера взял с меня слово возвращаться без удобных отговорок. Рука осталась на спинке стула. Куртка висела в двух пальцах от неё. Я сел обратно.

К Тойну следовало идти днём, через лавку, при открытых ставнях, сказав Мире: «я к мастеру, вернусь к ужину». Новый страх очень хотел старых привычек — тайком, быстро, одному. Пришлось держать его за ворот.

До этой ночи предзнание казалось мне темнотой, в которой я стою один и вижу чужие фонари. Теперь у темноты появилась вторая пара глаз. Для всех в Кальдере я был последним Вереском, мальчишкой с малым резервом. Для него одного моё знание теперь горело на лбу.

Утром я доплетал Мире оберег заново, потому что в этом кругу ему всё равно полагалось быть свежим. Пальцы слушались плохо: вчерашний холод остался в суставах и уходить не спешил. Мира стояла рядом и смотрела, как я затягиваю завязь.

— Ты сегодня опять слушаешь, — сказала она.

— Я всегда слушаю.

— Не так. Сегодня ты слушаешь, слушает ли кто-то тебя.

Я потянул нить слишком сильно. Серебро перекосилось, и Мира сразу ткнула пальцем:

— Криво.

Я распустил и сделал заново.

— Кого? — спросила она.

За стеной Бричен ругался с покупателем из-за мокрой пеньки. На улице молочник тянул своё «молоко-о-о» тем же голосом, что и во всех моих утрах. Обычный день делал вид, что ничего не изменилось.

А под Старым городом спокойный человек впервые за много ночей знал, что он в мастерской не один.

— Часы за стенкой, — сказал я.

Мира посмотрела на меня так, будто эту ложь отложила на потом, до удобного случая. Потом подёргала оберег.

— Тогда пусть тикают тише. У тебя от них лицо дурное.

Я застегнул серебро у неё на шее и подумал, что беречь её теперь надо от ближайшего чужого вопроса — далёкий конец года разом отодвинулся на второе место. Я хотел измерить Ворона. Получилось, что я представился.

Часы за стенкой тикали ровно.

И впервые тикали в ответ.

Глава 25. Перешитый

Три ночи подряд Ворон не приходил туда, где я его ждал.

Расписание, которое я выучивал с самого лета, ночь за ночью, умерло за один вечер. Западная цистерна простояла нетронутой; обе связки под колодцем дождались его в чужой час и в чужом порядке; один раз он начал работу до полуночи, чего не делал никогда, и кончил через четверть часа, бросив шов на середине, как не бросает даже скверный подмастерье. Те три ночи я ещё слушал по-старому, короткими глотками, — и с каждым утром жалел об этом крепче: если всякое моё касание оставляет след, то и эту ломку он мог устроить с одной целью — посмотреть, кто смотрит. Я сидел у окна, слушал и не узнавал. Чужая тетрадь, которую я читал до загнутых углов, писалась теперь другим почерком — нарочно другим.

Он не искал меня. Хуже: он перестал быть собой, чтобы посмотреть, замечу ли я разницу.

После третьей ночи я запретил себе и глотки.

Через несколько таких утр Мира поставила передо мной миску, села напротив и долго смотрела, как я ем. Я ел правильно: не торопясь, хваля крупу, спрашивая про кота. К концу миски она вынесла своё:

— Ты больше не слушаешь по ночам.

— Сплю.

— Вот именно. — Она забрала миску так, будто изымала улику. — Ты спишь, как люди притворяются. На спине. Руки сверху. Я проверяла.

— Подглядывать за спящими нечестно.

— За притворяющимися — можно.

Спорить я не стал, потому что она была права. Слушать стало нельзя: с той ночи на выступе я не доверял даже собственному вниманию. Внимание оставляет след. Если он почуял мой стежок, он мог почуять и взгляд. Поэтому ночами я лежал на спине, держал руки поверх одеяла и не слушал, и это выматывало хуже всякого слушания.

Со стороны это, наверное, выглядело как отдых. Изнутри это было как сидеть в погребе при пожаре: над тобой ходит беда, а ты считаешь её шаги по