Последний на курсе - Алекс Эвейкин

потолку и запрещаешь себе открыть крышку, потому что щель — это тоже дверь, и работает она в обе стороны. На вторую ночь я обнаружил, что слушаю хотя бы ушами — половицы, ставню, мышь в стене. Ухо тянулось сквозь эти звуки вниз, к камню, само. Я прикусил щёку до крови и до утра пролежал, повторяя про себя цены на воск, которые знал наизусть и безо всякой петли: белый — три медяка за палец, жёлтый — два, если брать комом, свечной брак — за горсть. На рассвете во рту стоял железный вкус, зато поток я не тронул. Скучное спасает лучше умного — этому меня тоже не книги научили.

Слепым я не был лет с четырнадцати. Я забыл, как это устроено: мир, в котором следующий час не известен никому, включая меня.

Выход я обдумывал два дня, со всех сторон. В городе искать Ворона было нельзя — город он теперь слушал весь, от воды до крыш. Спрашивать было некого: для Делна и дозора Ворона не существовало, Тойн знал не больше моего. Оставалось место, куда городские вопросы не доставали и куда сам Ворон, сколько я его помнил, не ступал ни в одном кругу.

Межа.

Кромка слышала дальние швы лучше меня — это была её земля и её ночь. Загонщики ходили там, где из людей не ходил никто. И главное: межа не вела журналов, не подчинялась управе и не боялась никого, включая человека, которым в этом городе не пугают только потому, что про него не знают.

Тойну я сказал всё как есть — у верстака, при открытых ставнях, пока он перетягивал ремешок на старых клещах.

— К меже, — повторил он, не поднимая головы. — Спрашивать кромку про того, про кого нельзя спрашивать город.

— Кромка слышит дальние швы. И она не докладывает в управу.

— Она никому не докладывает. В этом её польза и в этом же её цена. — Он затянул ремешок, попробовал клещи на сжим и отложил. — Чем платить будешь? Туда с пустым вопросом не ходят.

— Чем назначат.

Тойн посмотрел на меня поверх линзы долгим рыбьим взглядом.

— Вот это мне и не нравится. «Чем назначат». Так говорят люди, которые уже согласны. — Он покряхтел, слез с табурета и стал собирать мне ношу, как собирал всегда, когда не мог отговорить: плата за осеннее стекло, которая всё равно стояла неотправленной, свёрток с воском, сухарь. — Идёшь днём. По тракту. К сумеркам не вернулся — я не геройствую, иду к Мире и запираю дверь. Повтори.

Я повторил.

— И ещё, — сказал он уже у двери, придержав меня за рукав. — У белых камней не умничай. Там твоя голова стоит дешевле твоих рук. И не вздумай торговаться о том, чего не понимаешь. Услышишь цену, которой не понимаешь, — кланяйся и уходи. Непонятные цены платят всю жизнь.

Он помолчал, потом снял с гвоздя мой пустой мешок и с сердцем сунул туда сухарь.

— И не слушай там, как слушаешь город, — добавил Тойн. — Межа не труба. В неё не заглядывают проверить, нет ли крысы. Там заглянут обратно.

Я хотел сказать, что понимаю. Передумал: слишком часто я понимал до первого соблазна.

С Мирой вышло дольше. Она встала у двери и провела допрос по всей форме: куда, с кем, до каких петухов, что в ящике, почему опять к стене. На «почему» я сказал половину правды — что мне нужно спросить кромочных про зверьё, потому что в городе никто ничего не знает. Половины ей не хватило. Она сощурилась, посопела и выдала условие, которого в нашем договоре ещё не было:

— Принеси мне оттуда камешек. Маленький. Не с межи, а просто с дороги. Я по нему проверю.

— Что проверишь?

— Ходил ты по дороге или опять лазил, куда не надо. Дорожные камешки гладкие. А какие не надо — звенят.

Я пообещал камешек. Мира прищурилась, будто услышала в слове пустое место, и ткнула пальцем мне в грудь.

— Без фокусов, — сказала она. — Не чтобы потом сказать: «я принёс два, значит, договор вдвое выполнен».

— Без фокусов, — повторил я.

Про то, что её проверка дырявая, я говорить не стал: к меже я как раз и шёл, только по дороге. А спорить с человеком, который уже заранее нашёл мою будущую лазейку, было вредно для самоуважения.

День стоял серый, с ветром, по-осеннему скорый на сумерки. Караульный у восточных ворот пропустил меня, привычно повздыхав; зверья на тракте было меньше, чем тем летом, — то ли всё, что могло уйти, уже ушло, то ли я разучился удивляться. На полпути я вспомнил про Мирин заказ и стал смотреть под ноги. Дорожный камешек — это, оказывается, тоже работа: первый был хорош, но с трещинкой, второй — кругл, да скучен. Я перебрал с десяток, пока не нашёл два правильных: гладких, тёплых от того, что лежали на солнечной стороне колеи. Выбирал я их серьёзнее, чем выбирал бы серебро, и от этого занятия дорога сделалась короче.

У белых камней я был к полудню. Поставил ящичек, положил ладонь на знакомый камень — тёплый, как остывающая печь, — и отдал свет. Две капли, как всегда. Потом, подумав, третью.

Кость, что лежала у меня под рубахой на шнурке, я не тронул. Один разрешённый шаг за камни я зарабатывал уже дважды — в первом кругу и в этом, у той же воды, тем же криком, — и перестал считать его вещью: он стал чем-то вроде зуба, всегда при себе и не для того, чтобы трогать. Тратят такое не на вопросы.

Загонщик вышел из травы быстрее обычного — видно, меня заметили ещё на тракте. Тот же, со свистком; в этом кругу мы с ним виделись дважды, и оба раза по делу.

— Тойново? — спросил он, кивнув на ящичек.

— Тойново. И вопрос. За вопрос плачу отдельно, как скажете.

Он посмотрел на меня, на камень, которому я отдал свет.

— Спрашивай камню. Я отнесу.

— Вопрос не про стекло. — Я выдержал его взгляд. — На ваших швах ходит человек из города. Не дозор и не разведка. Тихий. Я хочу знать, где он был эти три ночи.

Загонщик молчал так долго, что ветер успел два раза переложить траву.

— Жди, — сказал он наконец. И ушёл, не взяв ящичка.

Ждал я долго. Солнце сползло на две ладони; я съел Тойнов сухарь, пересчитал заклёпки на ящичке, послушал, как за межой пересвистываются, — у птиц такого такта не бывает. Зябко было не от ветра. Я знал, кого жду, и впервые