Последний на курсе - Алекс Эвейкин

где старая нить истончилась и через две ночи должна была лечь под Воронов палец. Крючком вычистил грязь из трещины. Мелом поставил на камне три точки — для рук, чтобы в темноте к ним возвращаться; магии в меле никакой. Потом положил осколок на первую точку и дал связке привыкнуть к чужому холоду.

Связка шевельнулась — в потоке это было похоже на сонного старика, который повернул голову к двери.

Я убрал осколок и замер. Дышать пришлось через нос, медленно, хотя нос как раз чесался от каменной пыли. Надо мной что-то скребануло. Камешек? Нога? Я пересидел боль в колене, пересидел желание повернуть голову, пересидел собственный пульс. Скребануло ещё раз, и по откосу покатился сухой щебень. Я переждал и это. Ворон этой ночью работал под колодцем, по расписанию, а расписание у него держалось крепче моих нервов. Я почти улыбнулся и тут же запретил себе улыбаться: расписание — полезная вещь, пока не начинаешь ему молиться.

Снизу донёсся кашель. Обычный, человеческий, простуженный. Я знал этот кашель: сторож у северного выхода пил кислую настойку и через час после полуночи всегда выходил к стене, потому что от настойки его тянуло на воздух. В прежних кругах эта подробность была бесполезной. Сейчас она легла поперёк горла: подними он фонарь выше — и увидит человека, сидящего у кладки с крючком в руке. Тогда никакой Ворон уже и понадобится: лучший мой осторожный план испортит обычный сонный сторож.

Я накрыл мел ладонью, прижал локоть к боку и стал ждать. Сторож прошёл внизу, шаркая сапогами. Остановился. Сплюнул. Проговорил что-то сердитое про мокрую стену и начальство, которому тепло. Свет от его фонаря прошёл по нижним камням, добрался почти до моего ботинка и соскользнул вниз. У меня затекла ступня. Я сидел камнем. Вся моя новая мудрость, оба моих умирания, вся выученная ночная карта свелись к тому, чтобы терпеть чешущийся нос, каплю за воротником и собственный локоть, который хотел дрогнуть раньше меня.

Сторож ушёл. Я отсчитал ещё двадцать ударов сердца, потом ещё десять, и только после этого вернул осколок на первую точку.

Второй раз связка приняла осколок спокойнее. Я подвёл через него тонкий виток — простой, рабочий, без всякой красоты — и добавил одну каплю туда, где старое держалось на одном упрямстве. Резерв кончался быстро, как всегда; пальцы стали деревянными, плечо занемело от камня, под ногтем большого пальца саднило от медного крючка. За большим я и не тянулся: мне хватало одного стежка и одного вопроса.

Когда работа легла, мне захотелось сделать ещё пол-оборота.

Там было место. Я видел, как можно: чуть глубже, чуть плотнее — и Ворон уже не просто заметит, а споткнётся. На миг сладость поднялась к горлу: вот оно, можно ведь и мешать, можно сдвинуть его ночь, можно…

Я вынул осколок.

Руки тряслись, и холод был тут ни при чём.

«Один вопрос, — сказал я себе. — Война подождёт».

Следы я стирал плохо и долго. Соскрёб мел. Размазал грязь в трещине. Дунул на каменную пыль и тут же закашлялся в рукав — хороший тайный мастер, ничего не скажешь. Осколок я приберегал напоследок — и напоследок он выскользнул из озябших пальцев и ушёл в щель под кладку, глубоко, не достать ни крючком, ни ножом.

Я простоял над щелью дольше, чем имел право стоять. Мёртвая железка, ничья, из кучи хлама. Всю дорогу до выхода я уговаривал себя, что она ничья, — и сам слышал, как торгуюсь. Со стороны камень снова стал камнем, мох — мхом, а мой стежок спрятался там, где его мог найти только тот, кому он предназначался.

На обратном пути я дважды сбился с Тойнова маршрута. Первый раз — когда решил срезать через узкий проход у высохшего желоба и в последний момент разглядел свежую верёвку поперёк колена: дворовые мальчишки сушили сеть, ловушкой тут и не пахло, но упал бы я громко. Второй — когда услышал из глубины Старого города далёкий мерный ход и почти повернул туда: сперва вниманием, а за вниманием уже тянулись и ноги. Руки сами просились к потоку — проверить, сравнить, убедиться.

Я остановился посреди тёмного проулка и шёпотом, вслух, сказал:

— Один вопрос.

Слова показались глупыми. Зато сработали. Я пошёл к выходу.

У выхода Тойн поднял фонарь на полпальца. Карта у него в руке была сложена вчетверо, с белыми заломами по сгибам.

— Живой?

— Пока да.

— Умный?

Я подумал, прежде чем ответить.

— Пока нет ответа.

— Хоть это понимаешь.

Мы спустились в нижний город молча. На середине пути Тойн сунул мне в руку сухарь.

— Жуй. У тебя лицо такое, будто ты опять решил обходиться без тела.

Я жевал. Сухарь был каменный, зато рот был занят делом, и я так и не начал рассказывать старику, что всё прошло хорошо. Рассказывать было рано: хорошо или плохо — это становилось известно через две ночи.

Ответ пришёл точно вовремя. Я сидел у окна. Мира спала за занавеской, но перед тем трижды спросила, вернулся ли Тойн домой, и на третий раз заставила меня сказать полным предложением: «Тойн дома, я видел, как он закрыл дверь». После этого разрешила себе уснуть.

Внизу, под городом, Ворон шёл к северному выступу.

Сначала всё шло как всегда: дальний ровный ход, пауза у первой плиты, короткое касание к боковому шву. Потом его поток дошёл до моей ночной работы.

И сбился.

Без обвала, без вспышки — просто ровная линия на одно мгновение стала короче, будто человек, привыкший брать со стола кружку, взял рукой воздух. Я сидел в темноте, босыми ногами на холодном полу, и эта короткая пустота прошла по мне сильнее удара.

Он заметил. Я не встал, и это было главное. Дверь стояла в трёх шагах, куртка висела на спинке стула, Тойн жил через два квартала, если бежать переулком. Всё тело предлагало немедленно что-нибудь сделать: предупредить, спрятать, исправить, сорвать — хоть ползком, хоть зубами. Я сжал пальцы на подоконнике так, что под ногтем снова заныло вчерашнее.

За занавеской Мира перевернулась во сне. Договор. Я остался.

Ворон у выступа не торопился. Связку он снимать не стал и злиться тоже не стал — злость в потоке шумит, а он был тих. Он развернул работу шире обычного и пошёл по моему стежку медленно, виток за витком, как Тойн водит ногтем по трещине, прежде чем сказать, где я схалтурил.

Мёртвый осколок меня не спрятал. Он нашёл его почти сразу — выщупал в щели, где