Последний на курсе - Алекс Эвейкин

— Днём оно тоже не летает.

Он заржал, но медяк всё равно взял. Я мог бы сказать ему, что завтра у него треснет задняя ось у Каменного спуска и что если он сейчас не переставит левую скобу, потеряет полтелеги. Мог бы сторговать этим дрова даром — я даже открыл рот.

Потом увидел его руки: красные, распухшие, с двумя трещинами у ногтей. Он возил это дерево с рассвета. Я заплатил.

Охапки оказались хуже, чем выглядели. Верёвка резала плечо через куртку, нижнее полено всё время выскальзывало и било меня по бедру. На втором мостике я поставил груз на перила и стоял согнувшись, пока в боку не перестало колоть. В голове тут же зашевелилась чистая мысль: если завтра пойти вдоль красильни вместо этого переулка, выйдет короче на семьдесят шагов.

Даже помощь стала маршрутом для улучшения.

Собака у соседей подняла голову, узнала меня и не залаяла. Дозорный на углу чихнул, в окне Сольны было темно. Я сложил дрова у двери так, чтобы она утром открыла и не споткнулась: толстые вниз, тонкие сверху, кору к стене от сырости.

Потом не ушёл. Стоял в тени напротив, с пустыми руками, пахнущими смолой, и ждал, чтобы кто-нибудь открыл дверь. Чтобы Сольна высунулась, или дозорный окликнул, или собака всё-таки гавкнула и выдала меня. Мне не нужно было «спасибо». Мне нужно было, чтобы в городе появился ещё один человек, знающий: это сделал я. Не призрак, не случай, не «кто-то добрый». Я.

На крыльце у неё висела связка сушёной мяты — в прошлой жизни я не заметил бы. Теперь стоял так близко к чужой бедности, что видел каждую мелочь: перевязанную тряпкой ручку двери, глиняный горшок с треснувшим краем, три щепки у порога, слишком мокрые, чтобы разгореться. В щели под дверью шевельнулся жёлтый свет — она не спала.

Я задержал дыхание. Сольна кашлянула за дверью — тяжело, с мокрым концом. Шагов не было, потом заскрипела кровать или лавка. Я представил, как она сидит в темноте, считает, хватит ли сил спуститься утром за сырыми щепками, и не знает, что у неё уже лежит сухое тепло у порога.

Я мог постучать, просто постучать и уйти.

Пальцы даже поднялись к двери, но между костяшками и деревом осталось два пальца воздуха. Постучишь — она испугается. Постучишь — придётся объяснять. Постучишь — сделаешь добро уже не для неё: для своего голода быть увиденным. Я опустил руку.

Никто не вышел; нижний город спал. Сольна утром будет плакать на пороге и говорить, что в мире есть добрые люди. Мира перескажет мне это, тоже почти плача. А я буду сидеть над шильцем и молчать, потому что если скажу, придётся объяснять откуда знал, кому нужны дрова, почему ночью, почему именно сегодня.

Я ушёл, унося с собой тёплую радость и такую же тёплую злость на собственную невидимость.

Вечерами рядом с Мирой одиночество становилось самым тесным.

Она садилась напротив, подтягивала миску, вылавливала из похлёбки лук на край и несла мне свой день целиком: кто с кем поругался, где кот-капитан требовал пирог, почему дочка зеленщика сегодня «вся как варёная морковь, только счастливая». Я знал половину этих историй заранее. Иногда знал даже, где она собьётся и начнёт сначала. В такие минуты я улыбался на полудара раньше, чем надо, и Мира тут же щурилась.

— Ты что?

— Ничего.

— У тебя лицо, будто ты уже смеялся.

— У меня лицо сложное.

— У тебя лицо виноватое.

Однажды я чуть не сказал ей — не всё, одну нитку. «Я тут во второй раз». Фраза поднялась так близко, что я прикусил язык. Мира заметила кровь на губе.

— Прикусил?

— Угу.

— Потому что ешь как холостяк.

Она подвинула мне хлеб, я подвигал его обратно ей. Она не поняла, какую тяжесть я только что не положил ей на плечи. И правильно. Пусть хотя бы для неё день остаётся одним, новым, без черновика под ним.

Мира отломила хлеб, но есть не стала.

— Ты после рассвета другой, — сказала она.

Ложка остановилась у меня над миской.

— Все после рассвета другие.

— Не умничай. Другой не так. Ты слушаешь, будто проверяешь, правильно ли я говорю.

Я опустил ложку. На столе между нами была луковая шелуха, крошки, её рука с маленьким ожогом у костяшки. Я знал этот ожог. Знал, как она утром подула на него и спрятала палец в кулак, чтобы не показать, что больно. Знал и не предупредил.

— Я слушаю, — сказал я.

— Нет. Ты ждёшь. Это хуже.

Она сказала это без обвинения, почти устало, и от этого стало труднее дышать. Мира умела попадать в место, о котором сама не знала. Ей не нужны были петли и тайны; хватало одного моего лица за столом.

— Если у тебя беда, — сказала она, — ты можешь сказать не всю. Хоть край.

Край. Самое опасное слово. Стоит дать ей край — она потянет, потому что Мира не бросает нитки на полу. Дойдёт до узла, до Ворона, до моей смерти, до своей возможной. А я уже видел, что знание не делится поровну: оно ложится на другого всей тяжестью, даже если ты дал только край.

— Не сегодня, — сказал я.

Она кивнула слишком быстро, сделала вид, что не обиделась. Потом всё-таки съела хлеб, маленькими сухими кусками, и ни разу не спросила про Сольну, хотя утром обязательно спросит.

Но были вещи тяжелее признаний.

На седьмой день у перевоза утонет мальчишка — не наш, приезжего лодочника сын. Полезет за шапкой туда, где вода закручивается под второй сваей. Я слышал об этом в прошлой жизни краем уха и тогда пошёл дальше: чужая беда, не моя, у меня конец света.

Теперь эта беда лежала у меня в голове как монета на ладони.

На шестой день я дошёл до перевоза заранее. Просто посмотреть. Вода у сваи крутилась серо, воронкой, тихо и буднично. Мальчишка бегал по берегу, гонял палкой мокрую щепку и смеялся — живой, тощий, в слишком большой шапке. Полдня дороги туда и обратно. Полдня, которые можно было отдать Тойну, воротам, Кетилю, замку. Я стоял на берегу и считал это, пока мальчишка смеялся в десяти шагах.

Его отец чинил канат у лодки. Узел у него выходил плохой: петля ложилась боком и съедала силу. Я видел такие у Бричена на старом подъёмнике. Если потянет резко, сорвёт ладонь.

— Эй, малой, — крикнул отец, не поднимая головы. — Не лезь к свае.

— Не лезу!

Он уже лез