Последний на курсе - Алекс Эвейкин

Я взялся за воротный светоч и едва не испортил его на первой же попытке. Узел в нём был грубый, городская работа, рассчитанная на толстые руки и долгую службу. Моя тонкая нить скользнула по краю и чуть не ушла в боковую жилку. Я успел отпустить. Камень остался тёмным, но не лопнул.

— Хорошо, — сказал Тойн.

— Я не починил.

— Зато не убил. Для начала роскошь.

Пришлось начать заново, медленнее: сначала найти, где узел сам хочет лечь, потом дать ему место. Светоч загорелся только с третьей попытки. К тому времени в моей чашке стало ощутимо пусто, не опасно ещё, но уже с тем знакомым сухим звоном, от которого умные люди убирают руки от работы.

На четвёртом у меня заболела шея. На пятом вспотели пальцы. На шестом я чуть не ошибся от радости: увидел готовый путь и почти пошёл по нему слишком быстро. Остановился, положил руки на край верстака, переждал, пока внутри перестанет звенеть самодовольное «умею».

— Не упирайся, — буркнул Тойн. — Руки в воду.

В углу стоял ковш. Вода была ледяная, с металлическим привкусом. Я опустил в неё пальцы, и боль из суставов стала ясной, простой, хорошей. Тело прежнее, расход прежний. Если забыть об этом на минуту, можно снова умереть от собственной аккуратности.

— Где нахватался? — спросил Тойн, когда я вернулся к верстаку.

— Ночью придумал.

— Ночью люди простуду хватают, а не руки.

— Я экономный.

— Вижу. Только не ври коряво. Корявую ложь чинить скучно.

Он не стал давить. Это у Тойна было почти милосердием: заметить шов и не тянуть за него при всех. При всех тут был только он, но Тойну хватало и одного свидетеля, чтобы не унижать.

Я починил восьмой светоч к сумеркам.

Без геройства, не одним взмахом: между шестым и седьмым опять сидел с руками в воде. Перед восьмым ел чёрствый кусок хлеба, который Тойн молча сунул мне боком, будто подкармливал вредную печь. После восьмого светоча у меня дрожали пальцы и звенела пустота под рёбрами, но я не упал лицом на верстак.

Тойн выстроил все восемь на краю стола. Маленький ряд живого света. Городские, кухонные, воротный фонарь, один грязный камень с конюшни. Ничего великого. Восемь обычных вещей, которые завтра будут светить людям, не знающим моего имени.

— Три бы сделал на прошлой неделе, — сказал Тойн.

— Что? — Я посмотрел на него.

— Думаешь, я слепой? — Он фыркнул. — Три. Может, четыре, если бы решил помереть за корзину. Сегодня восемь и не помер. Разница есть.

— Есть.

— В чём?

Я хотел сказать: во мне ничего не прибавилось, только память. Нельзя. Не потому, что Тойн не поверит; как раз Тойн мог поверить раньше многих, если дать ему правильную работу в руки. Но у меня пока не было правильной работы. Было только чудо, похожее на бред, и город, который уже однажды сказал мне «выспись».

— В том, где отпускаю, — сказал я.

Тойн довольно хмыкнул. Лучшее хмыканье за день.

— Наконец-то.

Я засмеялся тихо, носом. Потом полез в карман за тиглем, чтобы вернуть ему воск, и пальцы нашли пустоту.

Пустоту я проверил ещё раз, потом другой карман, потом внутренний. Ничего. Ни тигля, который я в прошлой жизни таскал до самого Кривого колодца. Ни обломка «Старой Течи», который Тойн ещё не дал и не мог дать. Ни мелкой контурной пыли, въевшейся в шов подкладки. Даже надрез на ремешке сумки был старый, до всех тех дней.

— Потерял? — спросил Тойн.

— Нет, — сказал я. — Не взял.

— Тогда возьми, — он протянул ладонь. — И не носи в кармане без пробки, опять всё заляпаешь.

Я взял тигель так осторожно, будто он мог исчезнуть, если сжать сильнее. Предметы не шли со мной. Ничего, что можно спрятать в карман. Ничего, что можно украсть из будущего. Только руки и память.

Это правило оказалось честным. И жадным.

Ещё одно я проверять не стал.

Оно стояло рядом весь день, как открытый люк в полу: если умереть сейчас, меня вернёт опять? В это же утро? В другое? Или я просто умру, как умер бы любой усталый дурак, выскребший себя у чужого верстака? Проверить можно было очень просто. Остаться одному, довести чашку до дна, шагнуть не туда, попросить у мира ответ ценой тела.

Я сидел у Тойна с ледяными пальцами и думал об этом как раз столько, чтобы испугаться себя.

Потом вспомнил, как Мира утром поправляла носок пяткой и говорила, что Делн скучный.

Нет — не сегодня и не за ответ, который можно отложить.

Я ушёл от Тойна, когда в окнах уже синело. На нижнем полигоне ещё били столпы. Воздух дрожал от тяжёлой силы, и по этому звону я узнал Ирис Дольган. Она ещё не называла меня по имени. Ещё не стояла на восточном крае чаши и не говорила «крикни — я услышу». Но это уже было во мне, как письмо, которое я не имел права открыть раньше времени.

На Медном мосту я пересчитал пролёты. Семь. Конечно, семь. Обычно этот счёт что-то во мне успокаивал. Сегодня он был просто частью дороги домой. Мира открыла дверь сразу.

— У тебя другое лицо, — сказала она.

— Опять недоваренное?

— Нет. — Она прищурилась. — Как у человека, который что-то сделал и теперь очень хочет, чтобы его похвалили, но будет делать вид, что не хочет.

— Неправда.

— Значит, правда.

Ужин был хлеб, сало и луковица на двоих. За такую роскошь мы должны были благодарить замок, который днём наконец оплатили; я поймал себя на том, что не считаю, сколько останется до конца недели, — и вовсе не оттого, что денег стало много: просто Мира уже начала рассказывать, и впервые за очень долгое время мне было важнее не перебить её своим внутренним расписанием.

Она говорила про дочку зеленщика, про кота-капитана, который признал её власть, но требует пирог как налог, про вдову Сольну, у которой ноги болят сильнее, чем она признаётся, и про слово, которое нельзя говорить при приличных людях. Мира это слово, конечно, сказала. Потом посмотрела на меня с вызовом.

— Не скажу, что не слышал, — предупредил я.

— А я не говорила. Я проверяла, знаешь ли ты.

— Знаю.

Она ткнула в меня ложкой:

— Вот опять. Ты сегодня всё знаешь. А обычно спрашиваешь, как у меня день, и потом думаешь про своё. Сегодня даже не делаешь вид. Тебе правда интересно?

Я мог бы отшутиться, мог бы сказать, что кот-капитан важнее Делна, и это было бы даже правдой. Но Мира смотрела слишком внимательно, а я