Последний на курсе - Алекс Эвейкин

в этот миг мысленно был в Веретене: светочи, Ровен, Делн, список. Сегодня я смотрел, как она облизывает палец, и не подгонял её. Никакая стена не рухнула от того, что я подарил ей лишнюю минуту. Кетиль ещё дышал. Ворон ещё не знал. Мир, похоже, не разваливался от одной хорошо прожёванной ложки.

Это тоже надо было запомнить.

За тонкой стеной Бричен снова нажал педаль, верёвка внизу пошла ровнее. Утро двигалось дальше, как ни в чём не бывало: миски опустели, светочи ждали, Ровен ждал своей трещины, город ждал своих двадцати дней. Я знал слишком мало. Я знал слишком много. Я не знал, вернёт ли меня смерть ещё раз, зачем меня вообще поставили обратно и сколько ошибок можно сделать, прежде чем само это огромное, терпеливое внимание решит, что стежок испорчен окончательно.

Гипотезы у меня были — все дрянные. Что я нужен ему живым, как мишень нужна меткому глазу. Что я случайность, заусенец на нитке, который снимут следующим проходом. Что это отсрочка, какую дают должнику не из жалости — просто с мёртвого нечего взять. Я перебрал их за утро трижды, не выбрал ни одной и сделал с непонятным то единственное, что умею: отложил, пометив, куда вернуться.

Зато я знал одно. Я уже прожил эти дни плохо — и второй раз так же не проживу.

Глава 17. Правила

Из дому я вышел позже обычного — и вовсе не потому, что проспал. Проспать после смерти трудно: тело вроде целое, а внутри всё равно кто-то сидит у края кровати и ждёт, что снова перестанет хватать воздуха. Я задержался нарочно: застегнул Мирин оберег у неё под воротом ещё раз, хотя шнурок и так держал. Пересчитал медяки на хлеб, ошибся на одну, пересчитал заново. Выслушал от Миры, что богатые люди так долго деньги не считают, поэтому мы точно не богатые.

— Дверь запри, — сказал я ей у порога.

— Сам запри.

— Мне наверх.

— А мне жить в доме, который ты заперёшь не с той стороны?

Спор был старый, домашний, бессмысленный. В прошлый раз я уже в этом месте думал о светочах, о Делне и о том, как бы не опоздать. Теперь стоял на крыльце, держал ладонь на косяке и слушал, как снизу Бричен ругается с верёвкой, как тележка молочника гремит на выбоине, как Мира сопит от возмущения, что её опять пытаются сделать маленькой.

— Ладно, — сказал я. — Запирай ты.

Она подозрительно прищурилась и протянула:

— Ты сегодня уступаешь. Это хуже болезни.

— Я расту как человек.

— Поздно начал.

Она захлопнула дверь у меня перед носом, тут же открыла на щёлку и показала язык. Я помахал ей. Она фыркнула, но засов всё-таки двинула. Серебро оберега на миг блеснуло у неё под воротом, и меня так резко потянуло вернуться, что я почти сделал шаг назад.

Не вернулся.

Первое правило, понял я уже на крыльце: если у тебя есть второй раз, это ещё не значит, что можно бесконечно стоять в дверях.

Я пошёл вверх, к Веретену.

Нижний Кальдер встретил меня тем же утром, только теперь он был для меня уже не чудом — рабочей поверхностью. Выбоина у второй лавки, провал у третьей, плоский камень с крестообразной царапиной. Молочник должен был прокричать сипло ещё раз у поворота к пекарне; прокричал. Мальчишка с обручем обогнал меня на Медном мосту, споткнулся о собственную пятку и через десять шагов обронил обруч у воротного столба.

Деревянный стук получился точно таким, как я помнил.

Я остановился — помогать там было нечему, мальчишка уже бежал обратно, ругаясь словами, которые ему точно не разрешали дома. Просто постоял, пока обруч катился, качнулся у столба и лёг на бок. Доказательство вышло смешное, куда там до великих пророчеств: обруч, молочник, выбоина. Но именно такие мелочи держат день на месте крепче любой клятвы.

Мир повторялся, и я повторялся вместе с ним, только со шпаргалкой в голове.

На углу пекарни вынесли первый хлеб. Запах ударил тёпло, жирно, почти больно. В прошлой жизни я прошёл бы мимо, потому что опаздывал и потому что хлеб не наш. Сегодня остановился на три вдоха, вдохнул, запомнил. Потом заставил себя идти дальше: каждая лишняя минута была не бесплатной. Её не нужно было бояться, как раньше, но и бросаться ею, как медяком в сточную канаву, я не собирался.

К девяти я всё равно опоздал.

Делн стоял у входа в зал практикума со списком в руке — серый, ровный, справедливый. Такой человек, которому можно сказать конец света, а он сначала спросит, почему ты без формы.

— Вереск, — сказал он, не поднимая глаз. — Последним. И опоздание.

— Да, куратор.

Он поднял глаза. Видимо, ожидал оправдания, привычного моего «дома задержали» или молчаливого съёживания. Ничего не получил, только кивок. Делн поставил пометку, и перо скрипнуло, как и должно было. Я впервые в жизни услышал этот скрип и не сжался.

Зал был тот же: холодный камень у глухой стены, низкие окна, меловая пыль, мокрая шерсть, чужая уверенность. Светочи лежали на столах мёртвыми стеклянными яйцами. Я сел на своё место и сразу нашёл глазами Ровена через два стола: закатанный рукав, чернильная клякса у большого пальца. Камень у него в ладони уже имел тонкую косую трещину у основания.

Я мог сказать. Я знал точные слова. «У тебя трещина в светоче. У основания. Не дави резко». Они стояли во рту готовые, как инструмент, который сам ложится в руку. Я даже почувствовал, как язык поднимается к нёбу, — и опустил его.

Мстительность была тут ни при чём — в ней было бы даже проще признаться. Мелочная радость, гадкая и быстрая («пусть теперь сам»), мелькнула и ушла. Я промолчал потому, что уже однажды потратил правоту впустую, — и потому, что сегодня проверял не Ровена: себя. Слова не переходят между попытками, если их раскидывать без веса.

Ровен влил силу резко — камень вспыхнул, трещина зажглась синей жилкой и лопнула. Щёлкнуло сухо, по залу прокатился колкий холодок выпущенной маны. Кто-то ахнул. Кто-то прыснул. Делн поморщился и сказал не туда:

— Дольган, не дуйте на соседей.

— Это не я, — буркнул Ровен.

Он оглянулся. Нашёл меня глазами. Ждал, наверное, ухмылки, подсказки задним числом, чего-нибудь, за что можно схватиться. Я смотрел на половинки светоча и молчал. От этого молчания на языке остался неприятный вкус.

Правота, сбережённая до случая, тоже имеет цену.

Когда очередь дошла до меня, я взял свой светоч и