Око Индры - Рафаэль Миргалиевич Тимошев

груди рану. Справа, с обнаженной саблей в руке, словно приготовившийся к прыжку зверь, свирепо сверкал очами Гелихард. Его левая рука прижимала к груди куб, уносящий, как кровожадный бог, один за другим человеческие жизни… Деликтон и капитан выжидающе смотрели друг на друга. Напряжение росло. Внезапно Гелихард, дико прорычав, выставил вперед клинок и бросился на лейтенанта. В то же мгновение раздался выстрел. Впопыхах я даже не заметил, что у бедра Деликтон сжимал пистолет – капитан рухнул к ногам Генриха как подкошенный.

Дальше произошло совершенно уж невероятное. Мой верный Генрих подскочил к распластавшемуся на полу телу, подхватил лежавший у изголовья Гелихарда куб и, выпрямившись, медленно навел ствол на меня. Я не сразу понял, что он затеял – мозг отказывался верить глазам.

– Что это значит, Генрих? – с изумлением спросил я.

Его лицо стало страшным, глаза засверкали пугающей решимостью, а рука медленно поднесла пистолет к моим глазам.

– Дайте пройти, Питер, – неожиданно сквозь зубы прошипел Деликтон.

– Эта вещь всем мутит разум, Генрих, – осторожно произнес я. – Пророчества, кажется, сбываются… Вы сейчас убили человека.

– Отойдите, Питер, – зловеще повторил лейтенант и взвел курок.

Я сделал шаг в сторону. Деликтон опустил пистолет, одним прыжком нырнул под полу палатки и исчез в уже окутавшей лагерь мгле. Я облегченно выдохнул и только тогда почувствовал мелкую дрожь в коленях.

Внезапно позади послышались хлюпающие звуки. Я обернулся – на походной кушетке захлебывался кровью Кроувль…

Смолк он так же внезапно. Я осторожно приблизился и с омерзением заглянул в остекленевшие глаза майора. Но вдруг, казалось, безжизненно скрюченные пальцы Кроувля метнулись к моей руке и, точно клещи, сомкнулись на запястье. Меня охватил ужас. Попытался освободиться, но тщетно! Внезапно его посиневшие губы, испуская кровавые пузыри, зашевелились, тело затряслось… И вдруг я понял, что майор, разбрызгивая алую пену, беззвучно, судорожно… хохочет! Ополоумев, я отчаянным рывком разжал его железную хватку и, будто укушенный Наей[25], выскочил наружу…

В мерцающем свете костров возбужденно сновали солдаты, что-то кричали, с ружьями неслись ко всем сторонам палаточного лагеря… Мелькнула мысль, что все бросились в погоню за убийцей, но вскоре до слуха донеслись полные отчаяния вопли: “Индусы! Окружают!”

Первые выстрелы раздались, когда я добежал до середины поляны. Через секунду ружейные звуки слились в одну сплошную канонаду, поляну заволокло дымом, запахло горелым порохом, истошно закричали первые раненые, и лагерь превратился в ад…

Пригнувшись, ругая себя последними словами, я стремглав бросился к палатке – оставлять артефакты без присмотра было верхом безрассудства! Влетев в свое жилище, я прыжком преодолел расстояние до топчана и откинул одеяло – тубус, свиток и печатка лежали на месте. Только облегченно вздохнул, как перестрелка усилилась. Несколько зарядов, насквозь прошив парусину палатки, прошипели над головой. Одна пуля глухо ударила в стол, отколов кусок доски, другая чиркнула по пуговице висевшего френча, заставив меня распластаться на полу. Не поднимая головы, я нащупал на койке тубус, затолкал в него свиток и печатку, сунул за пазуху. Затем вытащил из-под матраца походный мешок, лихорадочно покидал в него попавшиеся на глаза вещи и пополз к выходу. Но тут вспомнил о своем дневнике, который все еще лежал на столе. Пришлось возвращаться. С трудом удалось дотянуться до кожаной тетради, однако очередная пуля, чиркнув по кисти, выбила дневник, и тот отлетел к стенке. Руку заломило от острой боли. Скрипя зубами, обмотал рану носовым платком, схватил простреленную тетрадь, подобрал наспех брошенный у входа мешок и выполз из палатки…

Мимо пробегал стрелок. Неожиданно он вскинул руки, опустился на колени и, как тюк, медленно повалился на меня. Это был капрал Дэн. Я с ужасом забился под бездыханным телом, сбросил его и беспомощно закружил на четвереньках, не зная, где искать спасения – стреляли со всех сторон, смерть, казалось, поджидала повсюду.

Вдруг слева мелькнула костлявая фигура индуса. Он стоял во весь рост, нисколько не обращая внимания на свист пуль. Взглянув на него, отпрянул от неожиданности: в темноте показалось, что это был монах, которого всего несколько часов назад обезглавил Кроувль! Старик поманил рукой. Я огляделся и, поняв, что жест может предназначаться только мне, быстро пополз в его сторону…

Сквозь чащу я продирался как обезумевший, царапая в кровь лицо и руки, страшась больше смерти только одного – потерять во мраке джунглей своего спасителя.

Примерно через полчаса канонада позади нас стихла – с отрядом было кончено…»

XVII. Часы

Прошло несколько дней. В поселок выходить разрешили, но Зеленины все еще находились в подавленном состоянии и в разговорах старательно избегали всего, что касалось пропавшего Володина и почившего Хагерта. Елена Владимировна – оттого, что не желала лишний раз ранить супруга напоминанием о его причастности к случившейся в отеле трагедии; Владимир Иванович – от чувства вины перед ней за испорченный отпуск, за глупое упрямство, за нерешительность. В конце концов за то, что произошло с Володиным и Хагертом… Как некогда в Москве, он все более замыкался в себе, с болью осознавая, что жена оказалась намного прозорливее – не следовало влезать в эту темную историю и подвергать опасности и ее, и себя! А теперь нельзя и покинуть отель до окончания следствия, и держать при себе проклятый сверток – рано или поздно его придется сдать! Особенно отчетливо это понял последним вечером, когда, не зная зачем, достал тубус, долго рассматривал родовую печатку и угрюмо вчитывался в свиток Володина.

Елена Владимировна, с час наблюдавшая за супругом, не выдержала, решительно подошла, взяла из его рук раритеты и без слов унесла в комнату. Зеленин тяжело вздохнул, но возражать не стал.

На следующий день Елена Владимировна заставила его выйти за порог – до полудня бродили по пляжу. Как ни странно, ни на завтраке, ни у моря они не встретили ни одного постояльца отеля. «Дельфин» словно вымер и больше напоминал карантинный корпус. Даже вид белого халата банкира, одиноко сидевшего под навесом и печально глядевшего на плескавшуюся в бассейне дочь, только усилил по возвращении ощущение пустоты.

Они подошли, поздоровались. Тарцев отрешенно взглянул на Зелениных и, не отвечая на приветствие, тоскливо вымолвил:

– Представляете, эти идиоты потащили Александру…

– Куда? – не поняла Елена Владимировна.

– Приехал этот мужлан следователь и теперь допрашивает ее в офисе Мартина! И это вместо того, чтобы разбираться с прохвостом Сальниковым! – Александр Борисович сглотнул слюну и зло добавил. – А как все было хорошо…

Зеленины поняли, что этого – прежде веселого и довольного жизнью ростовчанина – разъедает ревность.

– Александр Борисович, все уладится… – Елена