Таверна на прокачку 5 - Олег Валентинович Ковальчук

— Наливаю, ваша милость, наливаю…

— Во-от. Ты — хороший мужик, Пётр. Правильный. И готовка у тебя… — барон покосился на нетронутые щи и не моргнул глазом, — … что надо готовка. Не то что у них там. У них там эта… шаурма. Котлетни ихние. Гадость! — он рыгнул и мечтательно причмокнул. — Сочная, зараза… но гадость.

Пётр кланялся, поддакивал, подливал — и ненавидел себя за каждый поклон. Где-то на дне души скреблось противное, мелкое: вот до чего дожил. Единственный посетитель за вечер и тот жрёт в долг, поносит соседей и лапает взглядом всё, что движется. Но выбирать не приходилось. Барон — это барон. Может статься, это будущий хозяин здешних мест. С будущими хозяевами надо дружить. Так он себе говорил и наливал. После второго кувшина сидра Джозеф начал поглядывать на Дарью, жену Петра, хлопотавшую у печи. Поглядел так, поглядел эдак, прищурился, наклонив голову набок, точно оценщик над сомнительной лошадью. Женщина под этим взглядом ссутулилась, загремела ухватом и бочком-бочком утекла в сени.

Увы, даже изрядная доза веселительного не прибавила ей в баронских глазах ни красоты, ни молодости. Джозеф разочарованно вздохнул и обвёл мутным взором пустой зал. Скука, темень, тараканы вон по стене маршируют. И это вечер барона? Это его свита для развлечений?

Нет, так дело не пойдёт. День был мерзкий, значит, вечер обязан подарить что-то приятное.

— Эх… — он упёрся ладонями в стол и грузно поднялся, качнув столешницу. — Пойду прогуляюсь.

— Может, ещё кувшинчик?.. — с надеждой сунулся Пётр.

— Потом. — Джозеф одёрнул камзол, приосанился, насколько позволял живот, и величественно направил стопы к выходу, лишь дважды зацепив плечом косяк. — Пройдусь. Осмотрю, так сказать, свои будущие владения.

Пётр угодливо распахнул перед ним дверь, поклонился в спину. И только когда баронская фигура растворилась в синих сумерках, позволил себе разогнуться, выдохнуть и вытереть ладони о фартук.

Потом поглядел на стол, на нетронутые щи, на пустые кувшины, на брошенный посреди этого разгрома одинокий медяк, — и устало опустился на лавку.

Издалека, от таверны Николая, снова донёсся смех.

В этот момент, дверь снова распахнулась, и н пороге возник Виктор.

— Ну здравствуй…

* * *

Мариса сидела на брёвнах за домом и уже не плакала.

Проплакалась ещё днём. Тогда она рыдала долго, взахлёб, уткнувшись лицом в подол, от огромной, вселенской жалости к себе. Ведь она такое пережила! Она висела над оврагом и чуть не сорвалась! По ней собака когтями скребла, вот следы на башмаке! Она лишь чудом жива осталась!

А им хоть бы что.

Никто не прибежал, никто не спросил, как она. Дядя, узнав о случившемся, только рявкнул, чтоб не смела больше к оврагу соваться. И всё, и пошёл по своим старостинским делам. Девчонки шушукались за спиной и умолкали, когда она подходила. А эти двое…

Этих двоих она сегодня видела дважды, живёхоньких и целёхоньких.

Ефим шагал по улице. Стёпка с перевязанной рукой шёл рядом. Ходят по своим делам, болтают, морды довольные. Её не караулят у забора, как раньше. Не вздыхают, не таскаются следом, наперебой предлагая то яблоко, то помощь. Будто и не было ничего.

Будто её вовсе не было.

К вечеру обида высохла, спеклась и превратилась в привычную желчь. Так было проще и привычнее.

Мальчишки в очередной раз показались в конце улочки, увлечённо о чём-то болтающие, до неё долетело только «Макс» да «возьмёт или не возьмёт». От этого имени всё внутри дёрнулось с особенно злобой. Мариса не выдержала. Спрыгнула с брёвен, наскоро вытерла ладонями щёки и встала у них на пути, уперев руки в бока. Задрала подбородок, подняла брови. Как обычно, как всегда работало.

— И что это вы тут ходите?

Голос вышел почти как надо: звонкий, ехидный, с прежней хозяйской ленцой. Почти.

Ефим поднял на неё глаза. Секунду спокойно смотрел. И от этого ей вдруг стало холодно в груди.

— Привет, Мариса, — ровно сказал он и прошёл мимо. Даже не притормозив.

Она задохнулась, как от ушата холожной воды.

— Эй! — она крутанулась следом. — А вы чего делаете-то? Куда идёте?

— Мы заняты, — бросил Стёпка через плечо.

А потом они ушли. А она стояла посреди дороги и не понимала как себя вести.

— Ну и пожалуйста! — крикнула Мариса вслед, и голос позорно сорвался на писк. — Ну и идите! Больно надо!

Парни даже внимания не обратили. Свернули за плетень и пропали.

Она зло развернулась и быстро зашагала в другую сторону, не разбирая дороги, пиная подвернувшиеся камешки так, что отбила пальцы. В глазах щипало, а в горле стоял ком, и от этого злость только раскалялась. Дураки. Предатели, неблагодарные. Она же их предупредила про собак! Она же кричала им! Если б не она, их бы вообще… А они: «мы заняты»! К Максу они собрались! К этому приблуде! Все с ума посходили со своим Максом!

Ну и пусть. Ну и подавитесь. Она им ещё покажет, она им всем ещё пока…

— Какая красавица.

Мариса вздрогнула и вскинула голову.

Она и не заметила, как забрела в узкий и глухой проулок заросший лопухом. Сумерки здесь стояли уже совсем синие, почти ночные. И поперёк проулка, привалившись плечом к плетню, стоял мужчина в добротной одежде.

От мужчины за три шага разило сивухой. Маленькие глазки блестели.

— Гуляешь, красавица? А чего одна? — он оттолкнулся от плетня и качнулся ближе. Двигался он с ватной медлительной, что выдавало наличие большой дозы алкоголя в крови. — Вечер-то какой… располагающий.

Первым Марисиным чувством был даже не страх, а досада. Только этого не хватало. Пьяный боров посреди дороги. Она привычно вздёрнула подбородок и попыталась обойти его по дуге, сквозь лопухи:

— Отстань, старпёр! Не приставай! А то дяде пожалуюсь, а он у меня староста! Он тебя знаешь как выпорет!

Сработать должно было безотказно. На деревенских мужиков действовало всегда: произносишь имя дяди и любой пятился, ворча. Отработано годами.

Но мужчина не попятился.

Он засмеялся. Негромко, сыто, с бульканьем. И от этого смеха у Марисы впервые ёкнуло где-то под ложечкой.

— Ишь, зубастая… — он неторопливо, всем корпусом сместился влево перекрывая ей путь. Для пьяного вышло слишком ловко. — Староста, говоришь? Выпорет, говоришь… — Он поцокал языком. —