Таверна на прокачку 5 - Олег Валентинович Ковальчук

оказались не самые сильные. Был бы Виктор трезв, он бы, пожалуй, и положил их. По одиночке ни один из этих наёмных псов ему в подмётки не годился, и воины это быстро поняли. Но их было много, а Виктор был пьян, слеп от ярости и совершал ошибки, за которые в молодости сам бил по рукам новобранцев. Открывался, бил со всей дури туда, где уже никого не было, забывал защищать спину.

Когда он попытался подняться, один из воинов набросился со спины. Крепкий локоть захлестнул горло, второй повис на правой руке, третий на левой, четвёртый тот, которому досталось первому, страшный, с заплывающим глазом налетел, принялся жестоко и расчётливо бить в корпус.

Мир Виктора сузился до багровых вспышек и ударов.

Сквозь звон в ушах донеслось шарканье и сытое сопение:

— Да что вы… ик… шумите? — барон Джозеф показался в проёме, покачиваясь и щурясь в темноту. — У меня тут такая красотка, а я свои мысли не слышу… ик… что у вас тут за крик и гам…

— Вот, ваша милость. — Воин с заплывшим глазом сплюнул красным. — Человек тут. Помешать вам хотел.

Джозеф приблизил мутное лицо. Оглядел придушенного Виктора без всякого интереса:

— Помешать? Мне? — он икнул и махнул перстнями. — Так наподдайте ему. Только… не здесь. Не мешайте.

И побрёл обратно, захлопнув дверь. Из-за двери можно было расслышать, как он бормотал, что в этой дыре ни выпить, ни погулять, да еще и сплошное хамьё.

Виктора поволокли во двор.

Он не сдался и там. Уловил миг, когда хватка чуть ослабла, рванулся, сбил одного подсечкой, второму въехал локтем снизу вверх, разбив губы в кашу. Выдержал пинок в рёбра, задохнулся, но поймал бьющую ногу под колено, крутанул, повалил противника и тут же упал сверху. Принялся молотить, вкладываясь в каждый удар…

«Знал бы я, старый дурак, что меч нельзя оставлять ни на день, ни на час», — ворочались в голове тяжёлые мысли.

Воин без меча и без трезвой головы, это просто немолодой мужик против четверых наёмников.

Его сдёрнули с упавшего и стали бить сапогами уже толпой, вымещая гнев и злобу.

Он ещё какое-то время закрывался, а потом, после удачного удара сапогом в висок, перестал.

— Слышь… может, хватит? — донеслось сверху. — Убьём ведь.

— По хрен! — второй голос шепелявил и булькал. — Он мне жуб сломал! Жуб!

— А мне глаз подбил… Если сдохнет, я плакать не стану.

Но человека в отключке бить не интересно. Только ноги отбивать. Вялые пинки продолжались еще минут пять, но вскоре воинам надоело.

Пётр, выбравшись-таки во двор, топтался у угла, в тени. Один раз он набрался духу и вякнул что-то вроде «мужики, может, не надо бы…»

— Забейся в угол, молчи и на глаза не показывайся. А то будешь следующим.

Пётр зажался. А потом ушёл в свою тёмную таверну, забился за стойку и стал торопливо напиваться дальше, чтобы поскорее перестать слышать глухие удары со двора.

Когда воины закончили, Виктор остался лежать на утоптанной земле: избитый до потери сознания, лицом в остывающую пыль.

До утра он не пошевелился.

* * *

Калаган резко проснулся, будто его окатили ледяной водой.

Мгновение он лежал в темноте, слепо глядя в потолок и слушая бешеный стук собственного сердца. Потом понял, что его разбудило, и сел рывком, сбросив одеяло.

Очень мощное, и очень грязное возмущение энергии прокатилось по округе, и ударило по его отточенному чутью. Где-то недалеко проводили тёмный ритуал. Ритуал жертвенный и кровавый, из самых мерзких. И не где-то за тридевять земель, а прямо под боком!

Да что в этой деревне творится⁈

— Подъё-ём! — Калаган вылетел в коридор, на ходу натягивая одеяние, и заколотил в двери бойцов. На этот раз не забавы ради, а всерьёз. — Подъём, гвардия, к оружию! Живо, живо!

Дом наполнился грохотом, руганью и звоном железа. Из комнат вываливались полуодетые гвардейцы: кто в нагруднике на голое тело, кто с мечом и в одном сапоге.

— Что стряслось?

— Что за пожар?

— Ночь на дворе! — купец Володимир высунулся из своей комнаты, кутаясь в плащ, лицо у него было мятое и несчастное. — Какие «подъёмы» среди ночи, побойтесь Солнца!..

— Вот именно — ночь! — рявкнул Калаган, и от его голоса купца сдуло обратно за дверь. — Самое время для тёмных сил! Рядом с деревней только что провели жертвенный обряд. Я его хребтом почуял! По горячим следам надо брать, пока след не остыл! Пошевеливайтесь!

Айвен бесшумно возник рядом, уже одетый, застёгнутый на все пуговицы, будто и не ложился.

— Направление? — только и спросил он.

Калаган задумался, завертел головой.

— На юго-западе. Судя по всему, за опушкой, в лесу, — Калаган на миг прикрыл глаза, ловя послевкусие чужой волшбы, и его передёрнуло. — Там много крови. И что-то ещё… не пойму… Но оно расходится в стороны и движется…

— Движется? Куда? — вновь подал голос купец из-за приоткрытой двери.

Калаган открыл глаза и поглядел на него:

— Сюда, к нам.

Они за пару минут успели выйти за околицу: десяток гвардейцев, инквизитор и советник. Построились у прикрытых на ночь ворот. Взбудораженная Мария, разбуженная топотом, прильнула к окошку…

А потом с ночного поля на них накатила волна.

Сперва показалось, что это люди. Три десятка бегущих через луг от леса в лунном свете. Но люди так не бегают. Они не стелятся над травой длинными, текучими скачками, не забирают вбок всей стаей, как косяк рыбы, не движутся так бесшумно. А когда первые приблизились и лунный свет упал на лица, стало видно глаза.

Красные, горящие тревожным огнём, тридцать пар углей в темноте.

— К бою! — гаркнул старший гвардеец. Он побледнел, но не растерял духа.

И ночь взорвалась.

Изменённые накрыли таверну волной, но тут же разбились о строй незнамо откуда взявшихся на их пути гвардейцев.

Первого гвардейца снесло с ног вместе со щитом — тварь, бывшая когда-то человеком, рвала окованное дерево голыми пальцами и выла. Второй успел выставить копьё — изменённый насадился на него с разбега, по самую поперечину, и продолжал тянуться к горлу копейщика, клацая зубами, пока меч соседа не снял ему голову.

Твари уклонялись от выпадов, перехватывали руки, но двигались при этом со звериной, ломаной ловкостью, нечеловеческой скоростью, и боли не чувствовали вовсе. Отрубленные кисти их не останавливали. Меч в животе