Санитар (зима 1926) - Андрей Никонов

— Да уж, — вздохнул Островский, он снова отчаянно захотел спать, глаза сами слипались, казалось, ещё чуть-чуть, и он провалится в обморок.

— Завтра встретимся у нас на Лубянке, — Райнис поднялся, — и поговорим обстоятельнее. Травина в цирк не пускать больше, нечего ему там делать, это не бирюльки вам теперь. Вы ещё субинспектора упоминали.

— Бывшего. Защитник Панов Наум Миронович, они с Травиным приятели.

— Пускай занимается своими прямыми обязанностями. Не провожайте, я выход найду. Да! — Райнис круто повернулся на каблуках, — если этот молодой человек ещё что-то выкинет, тут же дайте знать, думаю, бандиты от него просто так не отстанут.

Глава 14

Глава 14.

31 января 1926 года, воскресенье

Первый вход в Самотёчный коллектор находился прямо на площади — массивная чугунная крышка с выбитыми цифрами «С-1779» едва заметно выступала из брусчатки. Она весила около двух пудов, и поднималась ломом за специальную проушину. После революции её открыли, и канализационный коллектор некоторое время использовали преступные элементы, чтобы незаметно добраться до центра Москвы, или беспризорники, чтобы погреться. В 22-м крышку заварили, для работников губхоза обустроили вход на Самотёчной площади, в здании подотдела по ремонту и содержанию канализации, здесь же поставили милицейский пост. Некоторое время любители подземных прогулок просачивались в коллектор, но к седьмому году революции в нём навели порядок, и доступ перекрыли.

Трое бойцов ОГПУ сидели в нише коллектора почти семь часов. Их должны были сменить в шесть утра, но пока что часы показывали половину пятого, а из тоннеля доносились только плеск воды и шуршание крыс. Воздух стоял густой от сырости и смеси запахов канализационных испарений, гниющих досок и мокнущего кирпича. По центру тянулся ручей мутной воды, по краям — узкие каменные тропы, скользкие от зелёной слизи, однако бойцы этого не видели, разводить огонь им настрого запретили, приходилось сидеть в темноте, чуть разбавляемой светом от тусклой керосиновой лампы.

Старший группы Ермаков, бывший красноармеец с Дальнего Востока, сидел на самом краю, свесив ноги наружу. Его лицо, покрытое оспинами, выглядело усталым, глаза покраснели от недосыпа, шинель почти не спасала от всепроникающей влажности.

— Скорее бы уже пришли, — проворчал он. — У меня уже ноги онемели от этой проклятой сырости, как будто в болоте сидим, и глаза от темени болят.

Пилипенко, рабочий из Владимира двадцати пяти лет, который пришёл в ОГПУ по разнарядке два месяца назад, подполз, выглянул, сплюнул в грязь:

— Ой как ты прав, Толя, ни газетку почитать, ни взглядом перекинуться нормально. И без горячего, на одном хлебе с салом разве продержишься. Вот скажи, товарищ Ермаков, чего мы тут ловим? Преступники, они ведь тоже не дураки в такую дыру соваться, разве что сховать что ценное, так и других мест полно,

Он постоянно теребил пуговицу на гимнастёрке.

— Не положено тебе знать, Ваня, — устало ответил Ермаков, — тайна государственная. Сказано охранять, сидим охраняем, чего ты шарманку одну и ту же заводишь.

— Так ведь знать хочется, — возразил Пилипенко — может у начальства блажь какая, а мы тут гниём.

Стеклов, самый молодой из группы, ему едва исполнилось девятнадцать, дремал, прислонившись к стене возле лампы, он сопел, и чему-то улыбался. Под расстёгнутым ватником блестел комсомольский значок.

— Глянь, Толя, комсомольцу чего снится, — Пилипенко широко зевнул, — небось баба какая, в неглиже, ещё и губами причмокивает.

— Тихо! — прошипел Ермаков, прижимаясь к стене и гася светильник. — Кто-то идёт.

Пилипенко ткнул Стеклова в бок, комсомолец проснулся, схватился за пистолет. Несмотря на возраст, он был опытнее своих товарищей, и служил в ОГПУ уже второй год.

— Наконец-то, — еле слышно вздохнул бывший рабочий, — выберусь наружу, и спать. Нет, жрать. И то, и другое.

Послышались голоса и топот сапог, впереди них свет фонаря разгонял тьму тоннеля. Три фигуры в рабочей одежде с жестяными жетонами губхоза остановились прямо у входа в нишу. Из технической камеры они отлично были видны, а сами видеть бойцов ОГПУ не могли. Одеты были рабочие в длинные плащи и резиновые сапоги.

— Ну и дыра, — сказал один, повыше, голос у него был грубый, с присвистом, окладистая борода серебрилась в свете фонаря, — говорят, тут раньше бандиты прятались, награбленное таскали, и девок водили. Так, смотри, вот здесь нужно выбоину заделать, пометь у себя.

Второй, коренастый, поставил на стене мелом крест.

— Слышь, начальник, а тут что хранится?

И ткнул фонарём в нишу, где скрывалась засада. Бойцы вжались в стену, чтобы не попасть под луч света.

— А хрен его знает, это когда говна сверху льются, сюда инструменты кладём, чтобы не запачкались. Сейчас, зимой, без надобности оно нам.

Третий, на вид старше остальных, молча закурил, уставился в темноту тоннеля. Телогрейка была ему велика, рукава почти полностью скрывали ладони.

Бородатый сплюнул на пол и начал рассказывать:

— Слушай, братцы, анекдот. Значит, разговаривают два коммуниста. Один, по фамилии Петров, говорит, мол, товарищ Рубинштейн, сынок у меня родился, и не знаю, как назвать, ну Рубинштейн ему и советует, а назови пацана Червонцем в духе нэпманского вермени. Заодно сам спрашивает совета, дочка у Рубинштейна появилась, а как назвать, не знает. Петров ему советует, что есть новые революционные имена — Демонстрация, Октябрина. Или ещё лучше, Трибуна. Рубинштейн обиделся, и говорит, мол, хороший же ты мне совет дал, подлец такой, у тебя, значит, сынок будет Червонец, и всем будет нравиться, а у меня дочка будет Трибуной, чтобы кажный хулиган мог на неё залезть!

Рабочие заржали.

— А вот слушай, — коренастый вытер слёзы, — еврея спросили, как он относится к советской̆ власти. Он отвечает, да как к своей жене. Это как так? Да очень просто: чуток боюсь, чуток браню, чуток хвалю, чуток люблю, но желаю другую.

Пока двое хохотали, третий, старик отошёл к стене, расстегнул ширинку и начал мочиться, напевая «Смело, товарищи, в ногу». По ноге он себе и вправду попадал. Ермаков скрипнул зубами, мало того, что эти сволочи стояли тут, и мешали преступников выслеживать, так ещё и контрреволюцию разводили, он не выдержал, высунулся наружу

— Эй, граждане! — рявкнул он, голос бывшего красноармейца эхом отразился от сводов, — проваливайте отсюда, займитесь своими делами. Не мешайте органам работу выполнять.

Рабочие обернулись. На лице бородатого мелькнуло удивление.

— Органам? — переспросил он, выкинув недокуренную самокрутку, — прощения просим, только мы тут тоже по служебной надобности, да хоть у начальства своего спросите.

— А ну документы предъявите! Где ваш наряд? Как сюда