Сон Разума - Михаил Француз

Не помню уже, сколько я так мучился — понятие «время» утратило последние остатки объективности и значимости, а со счёта количества попыток я давно уже сбился. На второй сотне, вроде бы… Ничего же не менялось: один только океан кругом, и это тошнотворное чувство очередного пробуждения во сне, от которого начинает ныть воображаемый лоб и ломить в призрачных глазах. Сводящее с ума чувство, доводящее до бешенства, паники и безумия.

Как-то так совпало, что успокоился, то есть, отчаялся я как раз к появлению на горизонте суши. Или, это стоило мне перестать трепыхаться, как бесконечный океан кончился? В логике сна возможен и такой вариант причинно-следственных связей.

Так или иначе, а пытаться судорожно проснуться я перестал, поняв бесполезность этого занятия, как и, в конце концов, выбившись из сил, перестаёт биться даже самый сильный и упорный зверь в трясине, или муха в паутине, или рыба в сети. И наступает спокойствие. Наступает тишина. Наступает Дзен…

Случается, что именно после этого момента просветления и тишины, жертве удаётся как-то, парадоксальным образом, всплыть, нащупать опору или отыскать просвет в опутавшей леске, спелеологу, выдохнув, выскользнуть-стечь из каменной смертельной ловушки вниз, к выходу…

Не мой случай. Мой сон не прервался и не закончился. Да и контроля над телом я не вернул. Однако, смог хотя бы успокоиться. Умиротвориться с собой. Поймать пустоту и замереть в ней, став её частью. Превратиться в безучастного равнодушного наблюдателя, не спешащего давать хоть какую-то оценку тому, что наблюдает снаружи.

Правда, интересная мысль-таки пришла: если нельзя проснуться, то, может быть, стоит уснуть? Ведь, если подумать, сколько я тут уже не спал? Третью неделю? Четвёртую?

Однако, пока я «дзенил», сон продолжался. Корабль летел уже не над океаном, и было хоть немного поинтереснее смотреть по сторонам. Сначала двигались над Африкой, над её лесами, саваннами и пустынями, потом над Средиземным морем, потом над Чёрным, над Крымом и южными областями Империи… Наконец, и над самой Империей, потом Московским Княжеством. Над Москвой…

Драккар, меня и Хирд встречали, как победителей, коими мы, так-то, на самом деле и являлись, общим ликованием, радостью, выходом на улицы людских масс. Накал эмоций, правда, был уже чуть-чуть пониже, чем в прошлый раз, видимо, новизна пропала. Исчез эффект «Вау!», ведь летящий над городом корабль уже здесь видели, начали привыкать. А тот момент, что на этом корабле уже не Император России, а Император Человечества… в голове сложновато укладывался — такие масштабы тяжело себе представить, слишком они огромны. Как, к примеру, легко представить чего-то сто штук. Пусть будет, даже — сто рублей. Легко представить пятьсот. Легко представить тысячу, десять тысяч, сто тысяч, миллион… а вот всё, что свыше ста миллионов или даже миллиарда, представить в своём сознании обычному человеку сложно. Это ведь какая-то оторванная от реальности и земли абстракция. Для него, что миллиард, что два миллиарда, что десять, что сто… что триллион или квадриллион — совершенно одно и то же классическое «до хуя!». Так вот: Император России — это «сто миллиардов», а Император Человечества — «сто триллионов». То есть: «один хрен, много!» и никогда даже близко не светит столько в руках подержать. Нет принципиальной практической разницы.

Но люди мне, всё равно, радовались. Свой всё-таки, местный — сам чего-то добился, возвысился — и их тем самым, вроде, тоже возвысил.

Встречали нас на Красной площади: Борис, Джун Долгорукая и… Мари Борятинская. Не Алина Милютина. Что меня лично, кстати, слегка расстроило. Всё ж, к Борятинской я относился… сложно. Предательства ей я ещё не прощал. Пусть тело моё брало её и имело, но разумом и душой моими ей больше никогда не владеть. Я никогда больше не раскрою ей своих настоящих чувств. Даже во сне. Даже в таком сне.

Подозреваю, даже так, как сейчас, со временем до неё дойдёт, насколько мало она значит для того меня, который сошёл на брусчатку с палубы Драккара. И она от такого осознания ещё взвоет, вспоминая меня прежнего, того, который готов был открыть и отдать ей себя всего, и целый мир в придачу… того, которым я был до её предательства.

* * *

Ну вот и стал я Императором Человечества — что-нибудь от этого в моей жизни изменилось? Да ни на грамм. Те же унылые душные совещания, те же аудиенции, встречи, разговоры, те же срочные и сверхсрочные вопросы, требующие лично моего внимания и только моего решения. Та же жареная конина с красным вином за обедом. Те же страстные ночи с одной, а после неё с другой…

Скука. Однообразие, вгоняющее в сон и уныние. Накапливающееся утомление и эмоциональное остывание. Сон… я всё чаще и чаще начал пытаться уснуть в этом сне. Просто, сбежать от тоскливости этого сна в какой-нибудь сон поинтересней. И, как-то, начинало казаться, что, скоро у меня-таки получится.

Утомлялся и тот я, который непосредственно в этой всей жизни участвовал. Двух дней не прошло с прибытия, а сексом тот я уже насытился. Стал спокойней. А ещё дня через два и вовсе к Семёновой не пошёл после Борятинской, откувыркав с последней «обязательную программу». Поцеловав в лоб и, дав установку на глубокий спокойный сон, поднялся, оделся, вышел из спальни, но не для того, чтобы свернуть налево, как раньше, к ожидающей меня Разумнице, а чтобы двинуться вниз по старым и непарадным лестницам, которые, оказывается, в Кремлёвском Дворце имелись, и тот я о них знал.

Почему решил, что я о них знаю, хоть и впервые их вижу? Ну, то я, который по ним спускался, делал это уж очень уверенно. Правда, при этом, хмурился. Дважды останавливался и одни раз вообще, зябко плечами передёрнул.

Что ж, могу его понять, ведь привёл его этот путь в… самую натуральную темницу!

Офигеть! Прямо под центральным Дворцом Княжества располагается вот такое⁈ Хотя, если немного подумать, то, где ещё подобное местечко организовывать, как не у себя под рукой, в шаговой доступности и в максимально хорошо охраняемой части города? Довольно логичное решение. Правда, логичным оно является только для содержания лишь наиболее важных пленников. И именно пленников, а не преступников — исправительных учреждений в Москве и области хватает, как и камер предварительного содержания. Тащить уголовников фактически к себе в дом, нет ни резона, ни необходимости. А вот пленники — дело другое. Возможные политические выгоды,