Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

— сдали бы. Раньше они Лобана боялись, потому что он их за горло держал, а нынче, воевода, эти долги — вот они. — Я хлопнул себя по груди, где лежали бумаги. — У меня. Стало быть, теперь разговор у нас совсем другой пойдёт.

Путята замер. До него доходило.

— Тот, у кого расписки, — проговорил он, — тот и хозяин должнику.

— Вот именно. — Я кивнул. — Гордята мне должен. Румяный мне должен. Мытарь, суконник — все они теперь мои. Захочу — прощу. Захочу — по миру пущу, как Лобан грозился. Только Лобан им враг, а я приду приду предложить хороший договор. Выбор у них простой — плясать дальше под Лобаном, который мятеж раскачивает, а потом сгинуть, когда он город захватит. Или встать за меня и жить, и долги свои назад получить. — Я поглядел воеводе в глаза. — Как думаешь, что они выберут?

Путята недобро усмехнулся. Впервые за всё утро.

— Живучие люди эти бояре, — проговорил он. — Всегда выбирают ту сторону, где выживают.

— Вот и я так думаю.

Мы стояли посреди двора, и утреннее солнце уже поднялось над тыном, разгоняя туман. Ночь кончилась. Кончилась и вся эта тайная возня по тёмным углам. Теперь пойдёт открытая игра.

— Умываемся, воевода, — сказал я. — Не пристало нам к боярам являться в копоти. — Я оглядел свой драный, перепачканный кафтан. — Пойдём чистые, спокойные. Как люди, которым нечего бояться.

* * *

Привет, ребята. Теперь главы пойдут через день. Автору надо выдохнуть.

Глава 16

Из смрадных ям, из липкой тьмы, из-под плетей и батогов

Встаёт неслышно Чёрна гридь на сытых княжеских волков.

(Боевая ушкуйничья)

В палаты Братчины мы вошли втроём — я, Путята да Волк за плечом.

Четверо бояр сидели за столом, и по их лицам было видно, что утро выдалось поганое. Остроносый, желчный Гордята стоял, опершись кулаками о столешницу, и лицо у него было цвета переспелой брусники. Румяный боярин обмахивался краем рукава, отдуваясь. Сонный, что во главе, сидел неподвижно, полуприкрыв тяжёлые веки, — но я уже знал цену этой дремоте. Под ней прятался ум острее, чем у всех остальных вместе взятых.

Гордята нас с ходу, злобно и встретил.

— Явился! — Он ткнул в мою сторону костлявым пальцем. — Нашёл времечко встречаться, наймит! У нас тут земля горит, а он разгуливает! Знаешь ли ты, что нынче ночью в Устье приключилось⁈

— Знаю, — сказал я спокойно.

— Ни хрена ты не знаешь! — Гордята распалялся. — Тати ошалелые! Средь ночи на двор Гордея Лобана налетели! Стражу чуть не перебили, псов потравили, полгорода дымом заволокли — люди с постелей повскакивали, думали, преисподняя разверзлась! Разбой, какого Устье отродясь не видывало! — Он перевёл дух. — А ты где шлялся, сыскарь⁈

Я выждал, пока он выдохнется. Потом с улыбкой припечатал, так, что в палате стало слышно каждое слово:

— Это не тати. Это мы. С воеводой.

Гордята осёкся на полуслове, будто ему кляп в рот сунули. Румяный перестал обмахиваться. Даже сонный приоткрыл глаза и внимательно глянул на меня из-под век остро.

— Что ты сказал? — выдавил Гордята.

— Что слышал. — Я обвёл их взглядом. — Это мы нынче ночью наведались к Лобану. Мы, с воеводой. Никакие не тати.

Палата онемела на миг — а потом взорвалась.

— Ты⁈ — Гордята привстал, тыча пальцем то в меня, то в Путяту. — Вы⁈ Да вы в своём ли уме⁈ — Он развернулся к воеводе, побагровев ещё гуще. — Путята! Ты-то, старый пёс, куда глядел⁈ Ты — воевода Братчины, а не разбойник с большой дороги! Ты как дозволил этому… этому учинить эдакое⁈

Путята стоял у стены, невозмутимый, как валун.

— Дозволил? — прогудел он. — Я не дозволял. Я подсоблял.

Румяный боярин тихо застонал, схватившись за голову.

— Господи Иисусе, — пролепетал он. — Воевода — в разбое. Приплыли.

— Да как же это⁈ — не унимался Гордята. — Люди говорят, там резня была! Стражу лобановскую в куски! Псов потравили! Полгорода дымом заволокло!

— Врут люди, — сказал я. — Наполовину. Дыму мы напустили, псов усыпили — это да. А стражу никто в куски не рубил. Бегали они и орали, надышавшись. Двое, правда, полезли не вовремя — тех успокоили. Остальные живёхоньки. Молва, боярин, всегда вдесятеро раздует. Особливо если Лобану надо, чтоб раздули.

Гордята хватал ртом воздух, не находя слов. А я, выждав самую малость, добавил:

— Да, и казну его мы заодно вынесли. Всю до последнего слитка.

Вот тут и сонный боярин открыл глаза.

В палате настала тишина. Гордята медленно осел обратно на лавку. Румяный перестал стонать и уставился на меня, приоткрыв рот.

Волк за моим плечом чуть шевельнулся, скрестил руки. Он не сказал ни слова, но бояре покосились на него с опаской — от такой молчаливой громады веяло чем-то, отчего хотелось говорить потише.

Я поднял руку, пресекая новый гвалт.

— Слушайте до конца, — сказал я. — А там судите. Не с проста мы к Лобану полезли.

Я сел на лавку, не спрашивая дозволения. Путята встал у стены. Волк — у двери, отрезая выход, хотя, может, это мне только так виделось.

— Наняли вы меня зачем? — начал я. — Сыскать того, кто купцов баламутит, кто смуту на вече мутит. Так вот — сыскал. Только копнул глубже, чем вы думали. — Я оглядел их. — Мутил не купчишка какой. Мутил Гордей Лобан.

Румяный охнул. Гордята нахмурился.

— Лобан, — повторил я. — Первый богатей после посадника. Тот, кому полгорода должно. Он и качал смуту — через должников своих, через купцов, что у него в кабале. Вот только не для себя он старался. — Я подался вперёд. — Серебро, которое мы вынесли, не его было. Ему его передали по реке ночью.

— Какое ещё серебро? — прохрипел Гордята.

— Чужое. Которое ему на смуту дали. — Я не спешил, давал им осознать каждое слово. — А вскрылось всё по случайности. Двое ваших купцов, Местята-суконщик да солеторговец Олфер, шли как-то ночью по реке со своим товаром, мимо мыта — чего уж там, дело житейское. И надо ж было им углядеть, как Лобан на глухом берегу серебро с лодки принимает целыми сундуками. Узнали его, наши голубчики и вместо того чтоб забыть да помалкивать, полезли к нему за долей.

Румяный тихо охнул.

— Лобан долю и отсыпал, — усмехнулся я. — Своей монетой. Прислал к ним убийц, что рядились под мою Черную гридь, а на деле были его чистильщиками. Пришли купцов удавить и обставить дело так, будто те сами в петлю полезли. Мы с воеводой поспели, когда одного уже вешали. Отбили обоих, а чистильщиков положили.

Я обвёл бояр