Волкодав 2 - Аристарх Риддер

по полной форме, пригрозить карами небесными. И вот тогда шестерёнки-винтики на другом конце телефонной линии закрутились. И, похоже, сегодня действительно мой счастливый день. Потому что — да, есть такой Анджей Едзевский, аптекарь, поляк. И адрес его аптеки мне дали, и, что особо ценно, ещё и телефон.

А раз так — надо звонить.

Я тут же набрал номер. И, казалось бы, удача на этом и закончилась — потому что пана Едзевского на месте не оказалось. Причём собеседник, судя по голосу — пожилой уже мужчина, прежде чем сообщить мне эту простую новость, минут пять, не меньше, распинался о том, какие последние времена наступают, раз такой педантичный и преданный своему делу пан, который никогда не пропускает работу, который никогда не опаздывает, который платит за всё в срок, который вообще буквально само воплощение пунктуальности и педантичности, — не поляк, а самый настоящий немец, такой прямо всем немцам немец, — сегодня вот совершенно не пришёл на работу, не открыл свою аптеку вовремя. Пришлось мне этот фонтан красноречия вежливо заткнуть. И собеседник наконец-то порадовал — сообщил, где сейчас пан Едзевский находится.

А находится он в костёле. Только нужно ещё разобраться, в каком именно.

И сегодня, оказывается, очень значимый день для всей польской общины Детройта. Фонтан красноречия снова прорвался — и вот тут уже я слушал очень и очень внимательно. Как выяснилось, именно сегодня в костёле Святого Флориана община провожает на войну с проклятыми красными сразу нескольких достойных панов. Какой-то хорунжий, фамилию которого старик тоже не забыл назвать, и полдюжины лихих улан. Вся эта камарилья уже успела повоевать во Франции. А теперь, когда достойные сыны польской отчизны своими саблями эту самую отчизну защищают от большевистских орд, доблестные детройтские поляки снова едут в Европу — гнать вонючих красных, этих проклятых русских, в их замёрзшую Сибирь. Чтобы они там и сдохли, твари проклятые. Вот буквально это всё мне и рассказал по телефону этот старый польский хрен.

И после такого я уже не мог не поехать в этот костёл. Во-первых, чтобы, как и собирался, передать девиц этому Едзевскому с рук на руки. А во-вторых — посмотреть, что там за жолнежи такие собираются в Польшу ехать. Очень мне это вдруг стало интересно.

* * *

В Хэмтрамк я их повёз сам. Чарли с утра был занят, дежурный машину выделил, а в форде места хватало на троих, не считая водителя, — мне за рулём, Ядвиге рядом, Юстине сзади. Глашу с Аней оставил в офисе, договорился, что русский приют пришлёт за ними ближе к обеду. С полячками вышло иначе, и эту часть программы я брал на себя.

Дорога до Хэмтрамка — это, в общем, недолго: через Джозеф-Кампау, дальше прямо. В этом районе я бывал, и не раз, и поводы у меня были не самые приятные, и поляки об этом, надо думать, помнили. Так что когда я подъехал к костёлу Святого Флориана и заглушил двигатель, могу сказать с уверенностью: некоторые из присутствующих у церковной ограды панов меня узнали тут же. И тихий узнавающий гул, как от роя ос за стеной, я расслышал ещё до того, как открыл дверцу.

Но мне сейчас было не до ос. У меня в машине сидели две полячки, которым предстояло идти в свою новую жизнь, и они обе нервничали так, что даже Юстина — обычно молчаливая до полной невидимости — за моей спиной время от времени тихонько кашляла, как будто пыталась что-то спросить, но всё-таки не спрашивала.

— Сидите пока в машине, — сказал я, обернувшись сначала к Юстине, потом к Ядвиге. — Сейчас найду пана Едзевского, поговорю, потом позову вас. Никуда не выходите. Понятно, Ядвига?

Ядвига кивнула, тихо. Юстина в зеркале заднего вида тоже кивнула.

* * *

У костёла стояли человек двадцать. Поляки в воскресной одежде в понедельник — это, в общем-то, само по себе означало, что событие важное: чёрные пальто, шляпы, у некоторых в петлицах что-то красно-белое. Возле бокового входа топтался парень с алтарным крестом, скорее всего служка. Изнутри, через приоткрытую дверь, доносилось приглушённое пение — то ли служба заканчивалась, то ли только начинала движение в сторону завершения, разобрать снаружи я не мог.

Я подошёл к ближайшему пану, пожилому, с трубкой, и приподнял шляпу.

— Прошу прощения. Не подскажете, где найти пана Едзевского? Аптекаря.

Пан с трубкой посмотрел на меня долгим взглядом, в котором было не очень много дружелюбия, но, к моей чести, и кое-какое уважение тоже читалось. Видимо, рассказы про сатану в этой среде шли с оговоркой «но он же по делу» — что у поляков, надо отдать им должное, тоже встречается.

— Пан Едзевский в храме, — наконец ответил он по-английски с тяжёлым акцентом. — Сегодня служба до полудня, потом прощальный обед в зале при костёле.

— Благодарю. А не могли бы вы попросить его выйти ко мне на пару слов? Дело срочное и хорошее.

— Хорошее? — пан с трубкой чуть приподнял брови.

— Хорошее. Слово даю.

Он подумал ещё пару секунд, потом коротко кивнул и пошёл внутрь. Я остался стоять у ограды, чувствуя на себе несколько взглядов, которые были, может, и не враждебны прямо, но и тёплыми их назвать тоже не получалось.

Минут через пять из бокового входа вышел человек. Не старик: лет тридцати восьми — сорока, в добротном тёмно-сером пальто, в очках в золотой оправе, с короткой ухоженной бородкой. Шагал он коротко и уверенно, как шагают люди, у которых на одну минуту разменено три дела. Точно аптекарь. Точно педант. И, скорее всего, точно тот самый «не поляк, а немец», про которого мне с утра по телефону распинался старый хрен.

— Пан Едзевский?

— Это я. С кем имею честь?

— Роберт Фуллер, специальный агент Бюро расследований. — Я показал значок. — У меня к вам дело сугубо личного свойства. На минуту, если позволите.

Едзевский посмотрел на меня поверх очков. Слово «Бюро» в обиходе хэмтрамкских поляков, надо думать, тоже звучало не в самых тёплых тонах. Но, к чести этого человека, в лице у него не дрогнуло ничего, и он только кивнул.

— Прошу. Отойдём.

Мы отошли к углу здания, где никого не было.

— Пан Едзевский, я постараюсь коротко. У вас в Лодзи, насколько я знаю, до войны жили родственники.

Он сразу подобрался.

— Жили. Брат моего отца, его жена и две их