Волкодав 2 - Аристарх Риддер

суеты, как ходят люди, привыкшие, что им везде уступают дорогу. Чуть припадал на левую ногу, но это лишь делало его поступь ещё более внушительной, словно каждый шаг был отдельно решённым делом.

Стшелецкий заметил его первым, и я увидел, как у пьяного хорунжего что-то на лице на секунду поменялось. Алкоголь — алкоголем, фронт — фронтом, а ксёндз — ксёндзом. В Польше, и в малом её хэмтрамкском воплощении в особенности, эта иерархия не подлежит обсуждению.

Ксёндз подошёл к нашей небольшой группе и встал напротив Стшелецкого. Молча. Не торопясь начинать разговор. Просто стоял и смотрел.

— Отец Павел, — пробормотал Стшелецкий, и в голосе уже звучала не та храбрость, что минуту назад. — Мы тут с американским паном агентом…

— Я слышал, — спокойно ответил отец Павел по-польски. Я полностью не понял, но интонацию разобрал. — На две улицы было слышно, пан Стшелецкий, как выс американским паном агентом тут разговаривали.

И дальше он сказал что-то ещё, тихо, без жеста, без повышения голоса. Я не разбирал слов, но видел Стшелецкого: пан хорунжий, минуту назад готовый рассказать всему Хэмтрамку, как именно он будет работать с москалями до самого Урала, сейчас стоял, опустив глаза, как тринадцатилетний мальчишка, которого поймали за тем, за чем тринадцатилетних мальчишек обычно ловят. И не он один — остальная шестёрка тоже как-то осела, втянула плечи и приняла позицию людей, желающих сейчас оказаться где угодно, только не здесь.

Отец Павел договорил, помолчал секунду и сказал ещё одну короткую фразу. Я уловил в ней слово «костёл» и слово «панство». Стшелецкий кивнул, не поднимая глаз. И не оборачиваясь, скомандовал своим что-то вполголоса. Шестёрка молча, без обычной военной выправки, потянулась прочь от ограды — куда, не знаю, видимо, протрезвляться.

Стшелецкий шёл последним. Проходя мимо меня, он на секунду поднял взгляд.

Слов не было. Слов и не нужно было. Я прочёл в его глазах ровно то, что он мне сейчас хотел сказать без свидетелей и без отца Павла: «я тебя запомнил, пан Фуллер». И, видимо, в моих глазах он прочёл такой же ответ. Потому что губы его слегка дрогнули в чём-то, что у людей этого сорта заменяет улыбку.

И прошёл мимо.

А я остался с отцом Павлом.

* * *

— Прошу простить, мистер Фуллер, — сказал он, повернувшись ко мне. И, к моему лёгкому удивлению, перешёл на чистый английский, без всякого акцента. Так говорят люди, которые приехали в Америку ещё молодыми и за сорок лет язык выучили получше иных природных носителей. — Если в моей церкви оскорбили вашу честь, я приношу извинения от лица прихода.

— Не оскорбили, отец.Мы просто поговорили с паном хорунжим.

Ксёндз чуть улыбнулся, без всякого тепла, но и без неприязни. Скорее, с пониманием, как улыбается врач, услышавший от пациента «да у меня просто кашель».

— Поговорили. Хорошо, что так. Мистер Фуллер, я отец Павел Раджинский, настоятель этого костёла. Пан Едзевский мой давний прихожанин и друг. Он мне успел рассказать в двух словах о том, что вы для него и для двух молодых женщин, которых он сегодня обрёл, сделали. И я хотел бы сказать вам за это спасибо. Лично.

— Не за что, отец. Работа такая.

— И тем не менее. Не каждая работа делается так, и делает её не каждый. Спасибо.

Он помолчал, словно решая, продолжать ли. И продолжил.

— Я хотел бы воспользоваться этой минутой, чтобы сказать вам ещё одну вещь. С глазу на глаз, и без всякой задней мысли. Вы позволите?

— Слушаю, отец.

— Вы человек неглупый, мистер Фуллер, я это вижу. И вы прекрасно понимаете, что для большинства моих прихожан вы не тот, кто сегодня привёз Ядвигу Едзевскую к её дяде. Для большинства моих прихожан вы человек, из-за которого у «Золотого якоря» погибли наши. И который потом у госпиталя положил ещё нескольких, тоже наших. И который возглавлял рейд на клуб «Сокол», после которого Стефан Войцеховский с простреленным плечом второй месяц не может вернуться к станку. Я знаю, что в «Золотой якорь» наши пришли с динамитом, чтобы вас убить, а не наоборот. Я знаю, что у госпиталя стреляли тоже в вас. Я знаю, что в Войцеховского стрелял полицейский из Дирборна, а не вы. Я знаю всё это, мистер Фуллер. — Он посмотрел на меня поверх очков. — А вот мои прихожане, они знают только то, что они видели на своих улицах и в своих газетах. И в их глазах вы — зверь из Бюро. И, простите мне это слово, сатана.

— Я слышал, отец. Не раз.

— Не сомневаюсь. — Он снова сделал паузу. — Двух молодых поляков, погибших у госпиталя в ту перестрелку, ко мне привозили отпевать. Я отказал. Сказал родственникам: молитесь сами, как сможете. Они умерли в смертном грехе, без покаяния, с оружием в руках, нападая из-за угла на человека на службе. Это не та смерть, за которую я могу взять на себя церковную ответственность. Я написал владыке Майклу, нашему епископу Галлахеру, изложил обстоятельства, попросил его слова. Владыка ответил коротко: «Поступайте по канону, отец. Это не должно повториться.» По канону — это значит по статье тысяча двести сороковой нашего права, она прямо предписывает священнику отказать в церковном погребении явному грешнику, чьё отпевание вызвало бы публичный скандал. Что я и сделал. О их душах я молюсь, но в храме их не отпевал, и поминальников по ним не служил. Это вам, мистер Фуллер, для понимания, чтобы вы знали мою позицию по этому поводу.

Я кивнул. В католическом каноническом праве я разбирался слабо, точнее, не разбирался совсем. Знал, что у католиков всё расписано до запятой, всему отведена своя статья, и что строгий иезуитский ум за столетия не оставил без регулирования ни одной житейской мелочи. Но конкретно про статью тысяча двести сороковую я слышал впервые. Запомнил. Вообще, надо признаться, образование у польских ксёндзов поставлено хорошо — сейчас наш сельский батюшка где-нибудь под Тамбовом, ткни ему в нос вопрос про статью и параграф, скорее всего, перекрестился бы и переадресовал к владыке. А этот — пожалуйста, цитирует на ходу, причём не как затвердевший текст, а как живой инструмент, которым он только что воспользовался.

— Я понял, отец. Благодарю.

— Я говорю это вам не для того, чтобы вы меня благодарили. Я говорю это вам для того, чтобы вы понимали: я не покрываю своих