Искупление - Андрей Алексеевич Панченко

всех девятнадцати измученных пленников тут же скрестились на мне. Как иглами пронзили. Изумление, недоверие, презрение, испуг. На их лицах мелькали эмоции как кадры кинохроники. Пилот едва заметно усмехнулся и сплюнул себе под ноги. Перед собой они видели настоящего Иуду, так сказать, воплоти.

— Сука… — произнес кто-то едва слышно.

— Тварь…

Они говорили шёпотом, но я их прекрасно слышал, или может быть они специально хотели, чтобы я их услышал. Сглотнув невольно набежавшую слюну, я уже открыл рот, но переводчик сразу вмешался:

— Говорите медленно. Я должен переводить каждую фразу.

Я кивнул, не отрывая взгляд от пленников. Я знал, что так будет, свободно говорить мне никто не даст. Теперь любое слово придётся произносить, прекрасно понимая, что каждую интонацию будут оценивать сразу две стороны.

— Меня зовут Серёгин Сергей, в прошлом младший лейтенант Советской Армии. — Представился я — И я действительно добровольно перешел на сторону противника. Не по собственной воле, меня вынудили к этому обстоятельства. Я честно служил Советскому Союзу, воевал в Афганистане, имею правительственные награды, и сюда в Анголу я ехать не хотел. Меня отправили сюда против моей воли. Ну что же, подумал я. Надо так надо. И тут тоже я воевал честно. И что в итоге? Меня обвинили в краже, невыполнении приказа и измене Родине. За что? За то, что делал свою работу, и делал её хорошо! Вместо наград, меня ждал расстрел. И тогда я подумал — а где справедливость? Где? В Советском союзе её нет! Мы просто расходный материал. Использовали и выкинули! Ждать пока меня убьют я не стал, и сбежал. И меня приняли по-человечески. Мне предоставили политическое убежище, гражданство ЮАР и возможность просто жить, и жить хорошо. Можно остаться в ЮАР, можно поехать в США, в Европу, да хоть куда! И вы тоже можете прекратить свои мучения, и поступить как я. Вам некуда возвращаться. В СССР вы признаны предателями, потому что работаете на врага. Да и нет уже считай того СССР, которое вы знали. Дефицит всего, даже элементарного. Туалетную бумагу не купить, продукты по талонам, нормальной одежды нет, ничего нет. Зато сейчас там наступает дикий капитализм, разгул преступности и развал всего, на чем ещё стоял этот колос на глиняных ногах. Я призываю вас подумать и внять голосу разума.

По рядам геологов прошёл едва заметный шёпот.

— Предатель…

— Молодой совсем…

— Да какой он офицер…

— Сколько ему… двадцать?

Бородатый не сводил с меня глаз.

— И давно ты… к ним переметнулся?

Переводчик вопросительно посмотрел на меня, ожидая ответа. Я на мгновение задержал взгляд на лицах геологов. Они ждали, но не разговора. Они ждали признания предателя. Или повода плюнуть мне в лицо.

Я выдержал небольшую паузу.

— Недавно. После того как понял, что назад дороги уже нет.

Начальник партии медленно кивнул, словно именно такого ответа и ожидал.

— Тогда и говорить нам особенно не о чем, — спокойно произнёс он. — Мы здесь уже достаточно давно, и нас никто не спрашивал, хотим мы работать или нет.

Он говорил негромко, тщательно подбирая слова. Не повышал голос, не спорил. Но в каждом слове чувствовалось такое презрение, что кричать ему не было никакой необходимости.

— Нас привели сюда силой. Несколько человек сразу отказались искать месторождения. Их вывели за лагерь… и расстреляли. Чтобы остальные лучше понимали, какой у нас есть выбор. После этого мы работаем. Не добровольно. Под угрозой смерти. Но Родину мы не предавали, — продолжил Руденко. — Если кто-то считает иначе — это уже не наша вина. Мы не приносили присягу УНИТА, не просили политического убежища и не бегали к врагу. Нас заставили выполнять свою работу. Каждый день. Под автоматами.

Несколько человек за его спиной молча кивнули.

— Если в Союзе нас за это осудят… значит, так тому и быть. Но выбирать между собственной смертью и надеждой когда-нибудь увидеть своих детей — это не предательство. Это человеческая слабость. И каждый сам будет отвечать за неё перед собственной совестью. — Он посмотрел прямо мне в глаза. — А вот добровольно перейти к тем, кто убивал наших ребят… Это совсем другое.

Наступила тяжёлая тишина. Я видел, как некоторые геологи смотрели на Руденко и согласно кивали головой. Другие продолжали сверлить меня взглядом, полным ненависти. На парней и девчонок моя речь не произвела никакого впечатления. Никого предавать они не собирались. Они были воспитаны на примерах Великой Отечественной Войны, и сейчас перед ними будто стоял какой-то власовец из прошлого, и предлагал им вступить в армию предателей. А что с этими предателями случилось после войны, в нашей стране знали все, от мала до велика.

Я перевёл взгляд на переводчика.

— Можно вас на минуту?

Мы отошли шагов на двадцать, так, чтобы пленники нас не слышали.

— Вы изначально неправильно организовали переговоры. Нельзя их было вместе собирать. Они сейчас говорят не сами за себя, — негромко сказал я. — Они говорят как группа. При начальнике и остальных никто из них не станет даже обсуждать мои слова. Боятся выглядеть предателями в глазах товарищей.

Переводчик внимательно посмотрел на меня.

— И что вы предлагаете?

— Поговорить с каждым отдельно. Без остальных. Один на один. Тогда человек отвечает только за себя, а не за весь коллектив.

Переводчик задумался.

— Думаете, кто-то согласится?

Я пожал плечами.

— Не знаю. По крайней мере так шансы значительно повышаются. Но действуя так как сейчас, вы ничего не добьётесь. Они держатся друг за друга. Пока они вместе, решения за всех принимает Руденко. Вот с него и предлагаю разговор начать. И прошу вас, не вмешивайтесь в него. Я знаю как с такими разговаривать, они понимают только силу. Не бойтесь, я его не убью и даже не покалечу. Эту сволочь надо просто «сломать». Мне нужно место, где нас не будут ни видеть, ни слышать остальные.

Переводчик ещё несколько секунд молчал, затем подозвал офицера контрразведки и быстро объяснил ему моё предложение. Тот недоверчиво посмотрел сначала на меня, потом на геологов, но всё же кивнул.

Руденко вывели из толпы пленников и толкая дулами автомата в спину повели за территорию лагеря. Никто из геологов не произнёс ни слова. Начальник партии медленно шёл в нашу сторону, сохраняя прямую осанку. Он не знал, что сейчас будет: расстреляют его, будут пытать или придумают что ни будь ещё, но страха в его глазах