Таверна на прокачку 6 - Олег Валентинович Ковальчук

— Дык это ладно, кабаны! — вылез мужик из середины. — Он у меня телегу забрал! Просто взял! Сказал, что понадобилась. Второй год жду, когда обратно привезёт!

— Девок боимся выпускать! — крикнула баба от стены, и по залу пошёл злой гул. — Как его свита в деревне, так у меня дочка на двор не выходит! Ни за водой, ни за скотиной! Я сама хожу и оглядываюсь, авось нападут и снасильничают, а мне пятый десяток!

— И правильно боишься! Вон, слыхали, что было-то!..

— Тише вы, при советнике!

— А чего тише⁈ Пущай слышит! Он за тем и приехал!

— Про таверну расскажите! — гаркнул кто-то из задних рядов. — Про таверну!

— А что таверна? — вскинулся Илья. — Приехал, поел, понравилось ему и говорит: моя теперь. Николая казнить хотел, при всех! Мы стояли и глядели, а он в открытую заявлял, что забирает!

— И не побоялся ведь. Ирод!

— А чего ему бояться? Он же сын Дария!

— Слухи ходят, — вступил совсем седой дед.

— Тихо, тихо, — зашипели по залу с уважением, — Митрофан будет говорить.

— Слухи, ваша милость, разные ходят. Будто он деревню нашу себе забрать хочет. Совсем. С землёй и людьми. Вроде как отец его на что-то там надавит, а мы и глазом моргнуть не успеем.

— Да он барона Грегора вообще ни во что не ставит! — крикнули из угла. — При людях говорил: мол, тут его земля, а Грегор пусть у себя распоряжается!

— Так и говорил!

— Я сам слышал!

— И я!

Айвен всё старательно записывал.

Он не поднимал головы, не переспрашивал, не пытался восстановить порядок. Перо его ходило по бумаге ровно и быстро, а когда лист заканчивался, он сдвигал его вправо и брал новый, ни на миг не сбиваясь с ритма. Иногда он всё же вскидывал глаза, что бы зафиксировать говорящего, и снова опускал.

Староста стоял сбоку, и с каждой минутой краснел всё гуще. Потому что каждый второй крик так или иначе цеплял его.

— А староста наш что? Стоял и молчал!

— Сергей, ты же обещал разобраться с телегой!

— Дык он и с кабанами обещал!

Сергей открывал рот, вставлял слово, но его тут же перекрикивали. Один раз он сунулся было прямо к столу, чтобы объясниться с советником, но Айвен, не отрываясь от письма, коротко поднял ладонь. Староста осёкся и отступил.

Потом поднялся Георгий.

Купца слушали внимательнее: чужой человек, приезжий, ему врать резону нет.

— Я по землям Джозефа езжу третий год, — сказал он, когда шум чуть спал. — И скажу так: у себя дома его милость держится ещё вольнее. Про поборы на переправе слыхали? Официальной пошлины полмедяка, а у него — три. Разницу никто не считает и никуда не записывает. — Он помолчал. — А ещё у меня знакомый купец в позапрошлом году свернул к их усадьбе на ночлег. Утром недосчитался двух тюков шёлка. Пошёл спрашивать, а ему объяснили, что это подарок в благодарность за гостеприимство. Он поспорил. Ему сломали руку и объяснили ещё раз. Как он с простым людом обращается на своих землях, это совсем ни в какие ворота не лезет. Но это и не Грегору решать.

В зале стало тихо.

— Записал, — спокойно сказал Айвен. — Ещё кто-нибудь хочет высказаться?

Больше желающих не нашлось: после купеческого рассказа всё остальное как-то смялось.

Советник вывел последнюю строку, и аккуратно отложил лист.

— Что ж, — сказал он, и голос его прозвучал в притихшем зале очень отчётливо. — Раз баронет Джозеф на слушание не явился, хотя был извещён, и опротестовать сказанное не поспешил, я буду считать всё изложенное за истину. Так и запишем.

Дальше разговор пошёл бодрее.

Раз уж начали жаловаться, остановиться было невозможно. От барона перекинулись на жизнь вообще, и тут выяснилось, что она у людей далеко не сахарная.

Одни жаловались на погоду, другие на урожай, третьи на тоску душевную.

— Одна радость, — сказал вдруг плотник, — таверна Николая вот заработала.

— А Макс то какой молодец!

Отброшенного вскользь взгляда Айвена, я захотел провалиться сквозь пол.

— И правда! — подхватили сразу с нескольких сторон.

— Как готовит! Я вчера ела эту его… как её… шабурму!

— Шаурму!

— Ну! И вот скажу: тридцать лет живу, а такого не ела!

— А борщ какой!

— Да у нас теперь вся деревня к нему ходит, а к Петру никто!

Айвен писал, изредка поднимая на меня глаза. Взгляд у него был слишком спокойный.

А потом бабы, разогнавшись на добром, плавно съехали на дурное.

— А вот эта, знахарка наша, — начала одна, поджав губы. — Елена которая.

Людской гул изменил тон.

— И не говори!

— Мужиков наших уводит, вот что я скажу! Все за ней таскаются! То дров ей наколоть, то забор поправить!

— А она нос от людей воротит! Ходит, как царевна!

— Так тем и завлекает, что воротит! Кабы не воротила, интересу бы не было!

Я огляделся. Елены в зале не было.

Зато был Павел.

Он поднялся со скамьи одним движением. рука висела на перевязи, лицо было бледное после ранения, но выпрямился он так, что стало ясно: сейчас будет взрыв.

— Да отстаньте вы от неё! — сказал он громко. — Что она вам сделала?

Зал притих.

— Она вам чем помешала? — Павел обвёл баб взглядом. — Тем, что молодая? Тем, что не как все? Вы бы лучше посчитали, сколько она за эту неделю жизней спасла. Тихона вытащила, которого уже отпевать собирались. Ратибора. Меня вот, — он приподнял перевязанную руку. — Я думал, руку отнять придётся, а она сказала, что будет работать, и починила. Виктора сейчас выхаживает, а он ей, между прочим, никто.

Он помолчал.

— Она за это хоть медяк с кого взяла? Хоть с одного?

Бабы молчали.

— То-то же, — сказал Павел и сел.

— Так это… — неловко протянула одна. — Мы ж не со зла. Мы ж так, поговорить…

— Вот и не говорите, — буркнул кто-то из мужиков. — А то договоритесь.

И вот тогда, в наступившей неловкости,