Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

он, – поскольку рассказ твой подразумевает, что Шёлк покинул Вирон… и сейчас то ли на Синем, то ли на Зелёном, если до сих пор не погиб. Патера Шёлк и был тем авгуром, что отворил топориком ставни на окне Мукор, а стало быть, вне всяких сомнений, и авгуром из твоей сказки. Мудрая ведьма в чёрных одеждах, по-моему, навеяна чьими-то смутными, путаными воспоминаниями о майтере Розе, но авгур – не кто иной, как патера Шёлк. Вне, повторюсь, каких-либо сомнений.

Ненадолго умолкнув, он повернулся к Свину.

– Понимаешь, никто – никто, включая меня самого – не задавался вопросом, что сталось с другими, жившими здесь, а зря. Зря. С Кровью покончил Шёлк, Мускуса лишила жизни Эхидна, Гиацинт стала женой Шёлка, а Шёлк заботился о Мукор, пока Мукор с бабушкой не улетели на Синий. Доктор Журавль – едва не забыл о нём, а напрасно – погиб, по ошибке застреленный стражниками. Многие другие, особенно из охраны Крови, не сомневаюсь, пали в сражении за свободу Шёлка и других пленников, удерживаемых в этом доме Аюнтамьенто… но какова же дальнейшая судьба ещё двух, а может, даже трёх дюжин человек – поваров, горничных, лакеев, продажных девиц?

– Они бы что, браток, объяснили нам, как слепошарому удалось разглядеть какую-то бабу? – проворчал Свин, не отвернув безглазого лица от огня.

– Нет, Свин. Конечно же нет. Однако они могли бы поведать мне кое о чём столь же важном, но едва мною не позабытом – о том, что подлинная история, подлинные события в действительности не имеют конца. Садясь писать несколько страничек о том же Крови, мы с Крапивой решили, что история Крови и этой громадной виллы на сём завершилась окончательно и бесповоротно. Кровь убит, вилла разграблена – осталось всего-то-навсего изложить на бумаге услышанное от Шёлка с Гиацинт и старого мастера-змеедела, сотворившего тот громадный воздушный змей… Кстати, он, мастер, улетел с нами на Синий и не позволил назвать его в книге по имени, хотя многое, очень многое рассказал о Мускусе и его птицах. Нам с Крапивой и в голову не приходило, что Кровь, и его дочь, и эта вилла продолжат жизнь в преданиях, но, очевидно, так и произошло!

– То есть ты, браток, целую книгу написал самолично?

– Да, только писали её мы с женой, вместе. Позволь, Выжлец, и мне вина глотнуть?

– Ясное дело. Держи. Только ты ж говорил, что не будешь.

– Говорил…

Вздохнув, он протёр горлышко бутылки и поднёс его к губам.

– Из-за меня, браток, да?

– Да. Ты ведь не пьёшь с тех пор, как потерял зрение… по крайней мере, именно так сообщил мне.

– В точности так. Пьющему без зрения никуда, не то как выпьешь – живо носом в канаву свалишься.

– Понимаю. Мы, Свин, с тобой гораздо ближе один к другому, чем любой из нас к Выжлецу, хотя они с Пижмой так замечательно приняли нас. Нельзя вино пить тебе, не стану и я… однако сейчас нам нужно на время расстаться, и, сказать правду, по-моему, пара глотков доброго вина, прихваченного в дорогу Выжлецем, может потребоваться, чтоб отгонять призраков. Держи, Выжлец. Благодарю тебя.

– Ты о призраке безобразной дочери? – принимая обратно бутылку, уточнил Выжлец.

– А как по мне, вовсе она и не безобразная, – нарочито, излишне громко возразил Свин.

– Шёлк – говор-рить!

– Нет, я пойду поискать саму Мукор – дочь богатея из твоего рассказа.

Опершись о посох, он поднялся с пола.

– Фонарь, пожалуй, оставлю вам, здесь. Свечи, как ты сказал, нынче дороги, и то их ещё поди поищи, а чтоб разглядеть её, фонарь мне, полагаю, нужен не более, чем Свину – глаза. Подумать только… мне ведь и в голову не приходило задаться вопросом, каким образом Шёлк видел Мукор, являвшуюся к нему не в вещном, осязаемом образе…

Свин тоже поднялся на ноги.

– С тобой пойду, браток.

– Я… нет, извини, но этим я предпочёл бы заняться в одиночку.

– Вслепую ж пойдёшь, браток. Вслепую, как Свин. Горев – он те, конечно, кой-что подскажет, но лучше б с тобой шёл человек привычный. И, слышь, браток…

– Что, Свин?

– Милая она девчонка, браток. Милая – просто страсть. Мне, старику Свину, прям-таки красавицей показалась. Ты, браток, мужик умный…

Он отрицательно покачал головой, хотя и понимал, что Свин этого не увидит.

– Зря ты так думаешь, Свин. Зря.

– Не-е, точно те говорю. Росточком, понимаешь, по пояс мне, костлява на удивление, но для меня – милей нету… смекаешь, браток, почему?

– Да. Думаю, да. Потому что тебе удалось увидеть её: ведь ты вот уже сколько лет не видел ничего… никого.

– В яблочко, браток, в яблочко. А ты с ней, стал-быть, знаком?

– Так и есть, Свин. Я… да, понимаю, хотя для тебя это мало что значит, но я помогал кормить её и приглядывать за ней, когда оба мы жили в Вироне, во Дворце Кальда.

С этим он повернулся к Выжлецу.

– Тебя не удивляет, что мне довелось провести пару дней во Дворце Кальда?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Там-то мы, я и Крапива, и познакомились с Мукор – с женщиной, которую ты называл безобразной дочерью богатея. Много позже она подарила мне ручного гуса. Сейчас мне хотелось бы показать ей, что я стараюсь отплатить ей добром за добро, разыскивая новые глаза для её бабушки, а после спросить, где найти Шёлка.

– То есть её призраку вы оба, и тот и другой, доверяете, – пробормотал Выжлец.

– Вполне. Вот только призраки тут ни при чём: сколь мне известно, она жива и уж точно не умирала от голода здесь, в этом доме.

– Ладно, браток, не хошь, чтобы Свин с тобой…

– Да… пожалуй, да. Останься здесь.

– А чо ты делать-то такое собрался? Думаешь пройти тихонько, так, чтоб никто не слыхал? Думаешь, выйдет у тя?

– Свин – идти, – объявил Орев.

– Говорить с ней будешь, браток… а Свин чо? За спиной постоит, через голову твою поглядит… ох ты! Слыхал, браток? «Поглядит» сказал…

– Понимаю, Свин, понимаю. Поможешь мне, если с собой тебя взять соглашусь? Там наверх лезть придётся. Справлюсь ли в одиночку, ещё вопрос, а вот если на плечи тебе встать…

– На плечи-то? Эт сколько хошь!

– Тогда идём со мной.

За порогом обоих окружила непроглядная темень. Услышав шаги людей, один из осликов издал радостный рёв, и оба заговорили с ним, в той же степени радуясь чьему-либо голосу – пусть даже голос и подал всего-навсего смирный, послушный вьючной осёл. Стоило им, остановившись, оглянуться назад, неяркие отсветы пламени в проёме