"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21 - Агатис Интегра

поднимались крутые, поросшие лесом склоны, а на дне, рядом с путём, зашумел ручей. Это была Бервинна, или, может, её приток. Вода быстро бежала по каменистому руслу, и воздух стал прохладным, почти сырым. Ветви нависали так низко, что приходилось пригибаться, и на мгновение мне почудилось, что я въезжаю в зеленый туннель.

Потом деревья расступились и Болланд открылся внезапно, как картинка в детской книжке. Я выехал на мост, перекинутый через ручей, и увидел всё сразу — мельницу с большим колесом, серые стены замка с круглыми башнями, ров, в котором стояла тёмная вода, а за ним — монастырские строения из кирпича и известняка, аккуратные, с черепичными крышами. Церковь стояла чуть поодаль, белая, невысокая, с приземистой колокольней. Дорога заняла пару часов.

Я спешился у въезда в деревню, прошёл мимо замковых ворот, где старик чинил упряжь, и спросил, где найти управляющего. Тот молча указал на дом под самой стеной — низкое здание с дверью, выкрашенной в зелёное.

Управляющий, плотный мужчина с седеющей бородой, говорил по-французски с сильным валлонским акцентом, но меня понял. Я назвался торговцем из Льежа, сказал, что ищу покоя на месяц, что в городе шум, духота и беспокойно. Он усмехнулся, окинул взглядом мою лошадь, седло, сапоги, но спорить не стал. Свободный дом был — некая вдова Фаберт умерла зимой, наследники жили в Льеже, и не спешили продавать. Пять гульденов за месяц, вода из колодца во дворе. Если придут люди сеньора за постойной повинностью — надо сослаться на управляющего, он подтвердит, что дом сдан и налог уплачен.

Я отсчитал монеты, он дал ключ — тяжёлый, железный, с длинной бородкой. Дом стоял на краю деревни, у самой дороги, что спускалась к ручью. Две комнаты, каменный очаг, стол, лавка, в углу — старый тюфяк, набитый соломой. На окне — ставни, которые можно запереть изнутри.

Я завёл коня в сарай за домом, засыпал овса, натаскал воды из колодца. Потом сел на пороге, достал из сумки хлеб с сыром, фляжку с пивом. Я подумал, что в доме вдовы Фаберт никто не спросит меня, в какую церковь я хожу, и не будет зазывать к вечерней молитве. И что это, пожалуй, лучшее пристанище, какое можно было найти. К вечеру я вернулся обратно.

Жара не спадала, а только набирала силу, и к полудню Льеж превращался в раскалённую сковородку. Я сидел в конторе с расстёгнутым воротом, смотрел, как Жак вытирает пот со лба тыльной стороной ладони, и думал о Болланде. О прохладе, что стояла в ущелье, о ручье, который шумел под мостом, о толстых стенах дома вдовы Фаберт, где даже в самый жаркий час держалась сырая, спасительная тень.

Я завёл новую привычку — после обеда, когда город замирал и даже мухи, казалось, засыпали на лету, я бросал контору, оставлял Жака разбирать накладные и ехал. Не каждый день, через два на третий, но регулярно, как по расписанию. Жак провожал меня взглядом, но ни разу не спросил, куда я направляюсь. Он только кивал, когда я говорил «буду поздно», и возвращался к бумагам. Мне было всё равно, что он думает. Пусть думает что хочет. Пусть доносит кому надо. Я ехал не ради тайны, я ехал ради тишины.

Дорога уже не казалась длинной. Лошадь знала её почти так же хорошо, как я. Мы выезжали за город, поднимались на плато, где воздух становился чище, а потом ныряли в лес, и жара отступала, превращаясь в приятное тепло. Я научился не думать в эти часы. Не прокручивать в голове разговоры с ван Лооном, не гадать, когда наступит тот самый «потом», о котором он говорил. Я просто ехал, смотрел на дорогу, на деревья, на небо, которое здесь, над лесом, казалось выше, чем в Льеже.

В доме вдовы Фаберт меня никто не ждал. Я сам этого хотел. Я открывал дверь своим ключом, заводил коня в сарай, наливал воды в корыто. Потом сидел на пороге, смотрел, как солнце уходит за замковую стену, как тени удлиняются, заполняют двор, подбираются к крыльцу. Иногда я брал с собой книгу, но не читал. Просто держал её в руках, чтобы было чем занять пальцы. Я уезжал, когда солнце начинало клониться к кромке леса и жара спадала окончательно, и возвращался в Льеж уже в сумерках.

Однажды я вернулся позже обычного и застал Жака на рабочем месте. Он сидел за своим столом, подперев голову рукой, и дремал. На голове у него была та самая зелёная шляпа. Он нахлобучил её на глаза, и она съехала набок. Он храпел. Громко, с присвистом, так, что ключи на поясе позвякивали в такт дыханию. Я постоял в дверях, глядя на него. Он казался смешным и жалким одновременно. Я не стал его будить, прошёл к себе, взял со стола неразобранные письма и ушёл наверх.

Ужины у ван Лоона стали происходить чаще. Не то чтобы нас собирали специально, просто в жару никто не хотел сидеть дома, и старая привычка собираться по вечерам превратилась в ритуал. Я приходил, когда солнце уже садилось, но воздух всё ещё был тяжёлым, и окна в гостиной стояли распахнутыми настежь, хотя толку от этого было мало.

Разговоры текли вяло, как смола. Никто не говорил о делах — по крайней мере, о тех самых делах. Мейер жаловался на таможни и заставы, Кокк пересказывал городские сплетни, Хазебрук молчал. Все чего-то ждали, пили вино, говорили о пустяках.

В один из таких вечеров Гроций был пьянее обычного. Его глаза маслянисто блестели, как у человека, который давно перестал себя контролировать. Он держал графин обеими руками, пытаясь налить себе, и тёмное вино пролилось мимо бокала, заливая скатерть.

— К чёрту, — сказал он, глядя на пятно. Он махнул рукой, и графин качнулся, едва не опрокинувшись. — К чёрту эту скатерть. Скоро вся Голландия будет наша.

Мейер перестал жевать, Кокк замер с бокалом у губ, даже Хазебрук повернулся от окна и посмотрел на Гроция. Гроций усмехнулся и потянулся за графином снова. Я смотрел на его руки. Они дрожали. Я не мог понять, отчего они трясутся. От вина или от страха.

Я вышел на улицу, когда стемнело окончательно. Ночная прохлада ещё не пришла, воздух стоял тёплый, липкий, но хотя бы не такой душный, как в гостиной. Я шёл по улице, глядя на звёзды, которые едва проглядывали сквозь лёгкую дымку. За этим я сюда ехал? За пьяными стариками, которые не в состоянии налить себе