Китилана - Джеймс Ганн

Аналитик повернулся и посмотрел на меня.

— Не особо у вас получается, а? Вам положено слушать, а не комментировать.

Раздраженный, я едва удержался, чтобы не ответить.

— В двадцать семь, — продолжал он как ни в чем не бывало, — я довел анализ до совершенства и полностью изменил общество…

— Да что с вами такое? — возмутился я. — Это Киндер довел анализ до совершенства сто лет назад.

Он молча ткнул пальцем в табличку на потолке: «Не сомневайтесь в правильности слов аналитика!»

— Что-то вы мне не нравитесь, — проворчал я.

Аналитик лучезарно улыбнулся.

— Прекрасно. Скоро это чувство перерастет в ненависть.

На пути назад к Статистическому центру я два квартала шел по пятам за голубем. Наконец он занервничал и улетел.

Сеансы проходили ежедневно. Каждый день в течение недели Редник в удобной позе возлежал на красной кушетке и, перескакивая с одного на другое, в омерзительных деталях описывал неправдоподобно долгую и наполненную событиями жизнь. Я тем временем мерил шагами кабинет позади него и мучился от желания поделиться собственными секретами, а он постоянно меня обрывал.

С каждым днем сдерживать чувства становилось все труднее, раздражение росло. Я терял вес, не мог спать. Периодически у меня возникали необъяснимые влечения.

Я не прекращал поиски вора, размышлял над сводками, невзирая на растущую неприязнь к Компьютеру, цифрам и графикам. Однако в статистике не появлялось ничего особенного — вор занял выжидательную позицию.

Я вновь и вновь задавался вопросом: на что еще можно положить глаз после того, как ты уже похитил десять миллионов долларов?

Где я ошибся? Неужели вор успел удовлетворить свою тягу? И я зря себя извожу?

Ответов не было.

Дома я вел себя бесцеремонно и своевластно. Я врывался к Наиде с мучительной надеждой застать ее в объятиях любовника; к моему разочарованию, это мне никогда не удавалось, и тем не менее я все равно истязал ее ревностью. Пока ее не было дома, я подключил пару проводов к системе внутренней связи, чтобы соединение не обрывалось независимо от того, работает приемник или нет. После часами сидел и наблюдал за ничего не подозревающей женой.

Неожиданно выяснилось, что я люблю ее все сильнее.

Это выбивало меня из колеи.

На работе я по нескольку раз в час ей звонил.

Дома то и дело вызывал к себе — и днем, и ночью.

Все кончилось вопиющим антиобщественным поступком: я перевез жену вместе со всеми пожитками на свою половину, а ее половину дуплекса опечатал.

Как ни странно, при таком грубом обращении Наида расцветала на глазах. С ее лица не сходила улыбка. Выполняя обычную домашнюю работу, нажимая кнопки и выбирая меню, она часто смеялась и пела.

Женщины — необъяснимые существа.

В то же время я стал испытывать странное влечение к другим женщинам. Однажды я увидел на улице девушку и, повинуясь импульсу, последовал за ней. Так я прошел полгорода, пока она не обернулась и не спросила вежливо:

— Вы что-то хотели?

— Вас! — напрямик выпалил я.

Разумеется, она была слишком хорошо воспитана, чтобы расстраивать ближнего. Много позже я вдруг вспомнил, что даже не спросил ее имени.

Из непритязательного человека я превратился в измученное ненасытное существо, которое не могло удовлетворить никакое изобилие. Я часто чувствовал себя подавленным, порой жалким. А однажды или даже дважды я ощутил такой неистовый восторг, о котором и мечтать не смел.

Единственным утешением мне служила мысль, что я жертвую собой во имя нашего мира. И лучше бы ему стоить этой жертвы, с горечью думал я.

Вор так ничем и не проявлял себя.

Внезапно грянул ежегодный Экзамен. За три дня мою личность должны были прощупать на предмет слабых мест, изучить и вынести вердикт. Меня терзало ужасное предчувствие, что я провалюсь. Тогда я потеряю работу.

Погруженный в тяжелые раздумья, я решил снова вернуться к Реднику и его жутким откровениям.

У меня перехватило горло, когда я все-таки заставил себя открыть дверь в приемную. Притворив ее за собой, я несколько мгновений тупо таращил глаза и готовился к суровому испытанию на красной кушетке за следующей дверью. Когда замутненный взгляд сфокусировался, я вдруг заметил то, на что должен был обратить внимание еще семь дней назад — на надпись:

КИНДЕР К. ЮРДНЭ

ресналирф-китиланА

и

ьлетапокогзом йынневтсещбо

Я медленно проговорил каждое из слов. В них угадывался какой-то смысл, как в древнем корневом языке, как в обратном анализе. Аналитик наоборот, конечно, китилана. Ресналирф-китилана.

Я встрепенулся.

Смысла оказалось гораздо больше. Редник — Киндер. Киндер — Редник. Вполне ожидаемо от человека, в приемной у которого висит объявление «С идентичностью шутки плохи!».

Распахнув дверь, я ворвался в кабинет и воскликнул осуждающе:

— Вы — Киндер!

— Именно об этом я вам говорил с самого начала, — любезно отозвался он.

— Потому что не рассчитывали, что поверю.

Аналитик беззаботно пожал плечами:

— Какая разница, поверили вы мне или нет.

— Все, что вы рассказывали, правда, — произнес я дрожащим, перепуганным голосом. — Все эти невообразимые гнусности и бесчинства.

— Возможно. А возможно, и нет.

От его улыбки у меня все закипело внутри.

Меня трясло от неспособности прижучить его. Будь в моих руках оружие, я бы убил его без раздумий и сожаления.

— Ненавижу вас! — в ярости крикнул я. — С какой целью? Для чего? Зачем устанавливать правила, а затем нарушать?

— Позвольте, я расскажу одну историю… — начал Редник.

— Ну уж нет! — отчаянно запротестовал я.

— Это совсем другая история, — невозмутимо продолжал он. — Когда-то давным-давно на свете жил Создатель. Он сотворил мужчину и женщину и прекрасное место, где им жить. И назвал его Раем. Каждый день Он обводил Рай взглядом и видел там глупых, счастливых людей, которые ничего не хотели, потому что у них все имелось в изобилии; никуда не ходили, потому что идти было некуда; ничуть не менялись, потому что для этого не существовало причин. В конце концов Ему захотелось сотворить небольшой грех, и Он подарил своим созданиям перемены, страдания, восторг и свободный выбор. Потому что без греха нет свободного выбора; без несчастья его тоже нет.

Я непонимающе глядел на него. Из головы не шел человек по фамилии Киндер.

— Ложь, — сказал я. — Вам уже был бы сто тридцать один год. Так долго не живут.

Редник вздохнул.

— Сто двадцать семь, дружище. Вы невнимательно слушаете. Ничего необычного для эры интегрированной личности. Многие люди живут по столько. Раньше врачи часто боролись с заболеваниями, которые называли