Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова

  Илан пожал плечами. Ему было все равно.

  В первые рабочие полстражи Мышь, конечно же, отличилась. При переборе химической посуды отколола нос у тонкостенной дорогой реторты.

  - Как думаешь, - сказал ей на это Илан, - я тебя почему сюда взял? Полюбил с первого взгляда, что ли? Нет, даже не пожалел замарашку. Просто у меня правда много работы, и я хотел бы спихнуть на кого-то чистку посуды и лабораторных столов. Если вместо помощи от тебя будут проблемы, ты вылетишь отсюда так же легко, как влетела.

  - Угу, - отвечала Мышь, которой, на самом деле, и "угу" не полагалось. По уставу госпиталя следовало повиноваться молча.

  - Еще одно неловкое движение, и испытательный срок ты не прошла, - добавил Илан.

  Весь оставшийся день Мышь была идеально аккуратна, хотя молчать ей было очень трудно. Временами ее просто разрывало от желания высказаться, а иногда она тихо шипела, чтобы выпустить свои мысли и эмоции, не помещавшиеся внутри, во внешний мир.

  Илан не обращал на это внимания. Он все понимал. Это должно пройти. Когда-то и он таким был.

  Как ни странно, с присутствием Мыши, Арденна немного наклонилась к Илану своим прошлым, давно знакомым краем. Это пока не значило, что она стала прежней и в нее можно заново войти. Но теперь в нее прежнюю стало возможно заглянуть - стоило лишь повернуть голову в сторону воюющей с лабораторным оборудованием Мыши. Нарушила устав за день она всего один раз. Когда пошла в кладовку за бумагой и тряпками и увидела там клетки с мышами. Тут душа ее, запертая жесткими прутьями контракта, издала восторженный писк: "Мыыышкиии!" Судя по звукам, она стала совать к мышам пальцы и всячески умиляться. И Илан решил, что убирать за мышами, кормить, поить тоже будет она. Просто прекрасно, что она не боится их, как пауков. Но то, что он делает с мышами, когда дозревает новая порция лечебной плесени, ей лучше не видеть. И снова засомневался, а правильно ли, что он ее взял.

  Ближе к вечеру Мышь снова отличилась. На этот раз в лучшую сторону. К Илану принесли засунувшего себе в ухо бусину малыша. Случай простой и частый, но ребенок не давал себя трогать и так бился, что мать не могла удержать его на те несколько мгновений, которые нужны были Илану извлечь инородный предмет. И вдруг ребенок замолчал, уставившись доктору за спину. Илан обернулся и увидел Мышь, которая свела свои и без того косые глаза к носу, надула щеки и кошачьими ушками оттопырила платок на обработанной от вшей голове. Илан воспользовался моментом и быстро вытянул бусину, пока скорченные Мышью рожи юному пациенту были интересны.

  - Молодец, - сказал ей. - Хорошо придумала. Но, если кто-то спросит меня, что это было, я скажу, что девочка у меня работает скудоумная. И вот еще что. Госпожа Гедора говорит, с грамотой у тебя не слишком бойко. Если хочешь мне что-то сказать или спросить, я тебе дам бумагу и карандаш. Можешь писать мне записки, только коротко и по работе. Про мышей и про посуду. В уставе это не одобрено, но и не запрещено. А ты потренируешься. Тебе понадобится потом. Если я тебя не выгоню.

  Мышь глупо хихикнула и ушла чистить старую алхимическую печь, вытащенную третьего дня из каких-то неведомых подвалов. Кто раньше промышлял алхимией в бывшем дворце арданских царей, бог весть. Но, если вывести от этой, довольно удобной печи дым сквозь окно на улицу и приставить ей сверху автоклав, маленькую "коптилку" можно будет забрать из лаборатории в кабинет, перестать бегать за каждой кружкой чая и каждым тазом кипятка на кухню или в цоколь на дезинфекцию и перестать доить автоклав, а потом запускать его снова. Нет, все-таки, Мышь была нужна.

  И очень хорошо оказалось, что она живет далеко и на ночь уходить поленилась. Или постеснялась с вонючими волосами и в странной для города одежде. Ее родные тряпки даже не стали обрабатывать - сразу кинули в печь.

  Потому что следующая рабочая смена в госпитале началась, едва закончилась предыдущая.

* * *

  Тот самый последний ходжерский корабль, про который раздумывал как-то Илан: тянуть ли до последнего с принятием решений или броситься с головой в перемены и поторопиться, - прибыл в Арденну. С опозданием на двенадцать суток. В ночь. Вернее, в последнюю четверть вечерней стражи. В страшном состоянии - после абордажного нападения и пожара. С толпой раненых на борту. Что было бы, если бы Илан протянул до последнего, пример этот демонстрировал наглядно. Делаешь что-то - решайся сразу, либо не делай вообще. Опоздавшим и тем, кто слишком долго думает над простой, в сущности, задачей, приходится плохо.

  О том, что пиратское нападение произошло не на мелкую торговую лодку, не на жирного брахидского купца с золочеными бортами и фигурой на носу, привлекающей зевак и воров в порту и в открытом море, а на большой и быстрый ходжерский парусник и совсем недалеко от Арденны, где стоит военный флот, думать вовсе не хотелось. Как и о том, что случилось такое впервые за много лет, да еще в сезон штормов, когда только отчаянные выходят в море. Не то, чтобы подобное было необычным. Подобное было из ряда вон. Не необычное. Невозможное. Но об этом сегодня пусть рассуждают в адмиралтействе. В госпитале трудности другие.

  В конце вечерней стражи карантин большим колоколом поднял тревогу и разбудил весь город. Ровно в полночь мобилизовали береговую охрану, всю, сколько есть, готова или не готова. В полночь с четвертью к пристани подогнали обоз для доставки раненых в госпиталь. В половину первой ночной Илан стоял у хирургического стола под слепящей газовой лампой и держался внешней стороной запястий за виски, потому что на руках были стерильные перчатки из рыбьей кожи. Зачем в операционной пять столов, если в госпитале только три практикующих хирурга, из которых всего один с серьезны опытом - доктор Наджед - ясно стало лишь сейчас. Гагал за третьим столом был, по мнению Илана, недоучка, не знавший ничего, кроме своей акушерской работы. На всем другом его следовало проверять хотя бы вполглаза, не выпускать из поля зрения ни на одно мгновение. Ему отобрали раненых полегче - мелкие ожоги,