Прошка-Паровоз - Денис Старый

Здесь, в этом гнилом полумраке, пол был покрыт толстым слоем черной земляной жижи вперемешку с металлической стружкой, а этот хлыщ стоял в до блеска начищенных штиблетах так, что даже не запачкал рантов.

Франт посмотрел на Эраста, скривил недовольно губы, покачал головой, явно осуждающе, но тут же бросил на меня уничижительный взгляд.

— Так это ты партию деталей испоганил, тварь? — брезгливо кривя губы, спросил мужчина в костюме.

Голос у него был тихий, но веяло от него таким холодом, что толстяк Эраст испуганно вжал голову в плечи.

— Он, он! Как есть он, Рудольф Карлович! — торопливо, брызгая слюной, подтвердил толстый надсмотрщик, радостно сбрасывая всё на меня.

Я уже видел главное: этот брак был не мальчишеской шалостью. Такую кулису нельзя испортить тем, что рядом крутился оборванец на побегушках. Здесь либо неверно выбран инструмент, либо операцию гнали вслепую, не проверяя сопряжение сухаря с пазом. Чтобы повесить это на меня, надо было ничего не понимать в металле. Или очень хотеть найти крайнего.

— Эраст, побойся бога! На безродного скидываешь все огрехи. Противно… Но раз так и не на кого боле… то молчи! — сказал франт, выдавая всю несправедливость ситуации.

Они оба понимали, что я, щуплый пацан, не могу быть тут виновником того, что пошёл брак, но обвиняли в один голос. Зачем тогда было разыгрывать весь этот спектакль?

— Матвей! — завизжал Эраст.

Было дело, бывал я на свежине, так вот свиньи так же, не отличишь, визжат.

В этот момент к нам подошёл ещё один персонаж. Седой, бородатый дед, такой эталонный, прямо-таки из учебника по истории пролетариата.

Он, уже через полминуты стоял, переминаясь с ноги на ногу, жамкая шапку, словно бы перепутал ее с куской какой-нибудь глины на горшки, появился мужик. Как есть старик, с колтунами на седой бороде, с хитрыми глазами. Или это он щурится, потому как плохо видит?

В эти глаза я бы ещё долго смотрел, такая в них светилась мудрость в равных долях с усталостью, но по-настоящему поразили меня его руки. Эти руки, крупные, узловатые, затвердевшие от десятилетий труда, были покрыты сетью морщин, шрамов и набитых мозолей.

Это были не просто руки; они были живой летописью тяжелой работы, соприкосновения с огнем и металлом, тысячами тонн поднятых и обработанных материалов. Если бы я посмотрел только в его глаза, то, возможно, и не понял бы, кто таков этот Матвей. А он и был — само дело, само производство.

Заводчан я уважал ещё с самого детства, с рассказов деда. Я войны не застал, но ее последствия запомнил, они еще долго эхом отдавались от заводских стен советских предприятий и фронтовиков, которые не любили вспоминать, но все равно разговоров про войну было моого.

И потом, с лихими девяностыми, когда пролетарии уже не «соединялись», а наоборот, противно разъединялись, грызясь за каждую копейку, этот глубокий, почти мистический пиетет к трудящемуся человеку никуда не делся. Но и люди бывают же разные.

— Так что, Матвей, малец споганил-то кулисы? — спросил Карлович.

Дед посмотрел на Эраста. Потом на меня. Не спешил соглашаться. А Эраст, поросенок, в это время словно бы нервный тик получил. Он и подмигивал, и глаза косил, и лоб вздыбивал. Да будто бы и ушами шевелил, силясь просигналить старому.

— Матвей! — настаивал Рудольф Карлович.

В воздухе витало: мол, говори уже что-то.

— Так оно и есть, — сказал дед, в миг просадив свой кредит доверия с моей стороны.

Я чуть не сплюнул в ту грязь, что сейчас месил ногами.

А еще… В моей голове наступила пугающая, кристальная ясность. Мозг, наконец-то, пробил стену отрицания. Паника отступила, оставив место холодному, да нет, даже злому расчету.

Где-то там, на задворках сознания, в темном углу моей новой черепной коробки скулил, метался и плакал от ужаса настоящий владелец этого тела — забитый насмерть мальчишка. Но я не пущу его сюда.

Он не будет решать.

Словно железной дверью, я наглухо закрыл его сознание, полностью, безраздельно завладев и этим тщедушным телом, и, возможно, самой душой. Если, конечно, она существует. Я слишком многое прошел в своей прошлой жизни, чтобы сейчас сойти с ума или раскиснуть.

Картина складывалась. Устаревшие лет на сто пятьдесят токарные станки. Освещение светильниками, похожими на знакомый мне еще со времен начала трудовой деятельности, «летучую мышь», на керосине или даже на масле. Непривычные, давно вымершие в России имена и отчества: Эраст Никитич, Рудольф Карлович. Зализанный пробор холеного управляющего. Еще от него воняло гусиным жиром, который перебивал аромат неприятного парфюма.

И я — бесправный малолетний рабочий в лохмотьях, обутый в то, что лет так пятьдесят назад могло называться сапогами, а сейчас было лишь протертым до дыр куском кожи, перетянутым веревкой, чтобы окончательно не развалиться.

И это не сон. Не реконструкция. Меня каким-то дьявольским образом зашвырнуло в прошлое. Глубокое, мать его, прошлое. Конец девятнадцатого века, не иначе. Дикий капитализм во всей его красе, на крови и на костях. И что делать?

Отечество спасать? Ну, если явится такая оказия, то непременно. Создавать нечто прогрессивное? Почему бы и нет. Но сперва определиться б со своим положением. Выжить, в конце концов. Думаю о помощи стране, а сам по колено стою в… грязи.

И все же… Всегда проще незамысловато спросить, чем терзаться в догадках. Хотя мне больше хотелось ударить этих людей, а свиноподобного так и вовсе в грязи вывалять по самые уши. Я глубоко вдохнул зловонный воздух цеха, собрал в кулак всю свою волю, заставляя порванные голосовые связки выдать взрослый, твёрдый, самый низкий тон. И, глядя прямо в глаза господину в дорогом сюртуке, произнес:

— Я еще раз спрашиваю. Что. Здесь. Происходит? И кто вы такие?

Повисла гробовая тишина. Слышно было лишь шипение газовых рожков и мерный стук ременных приводов под потолком. И Эраст, и Рудольф буквально лишились на эту минуту дара речи. Для них было просто немыслимо, невозможно, чтобы кусок забитого в кровь фабричного мяса смотрел на них взглядом седого, прошедшего огонь и воду генерального инспектора оборонки.

Игра началась. И я не собирался в ней проигрывать. Я вам не мясо!

Эраст чуть отмер — и покраснел так, что, казалось, прямо из его напомаженного пробора сейчас пойдет пар. Взрослый, раскормленный мужик, наделенный здесь абсолютной властью, просто не мог поверить, что забитая заводская моль смеет скалить