Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

Я доложил по корпусу Окулова. Конев слушал.

— Ларин. Я задам один вопрос — для себя.

— Слушаю.

— Как у вас — реальное самочувствие?

Я думал.

— Конев. Я работаю на пределе.

— Сколько ещё — выдержите?

— Сколько надо.

— Это — не ответ.

— Я не считаю — пределы. Я просто — работаю.

Конев кивнул.

— Это правильно. Я бы тоже — так ответил.

Помолчали.

— Ларин.

— Да.

— Через неделю — операция начинается. Корсунь-Шевченковский.

— Знаю.

— Ваше место — здесь, в штабе.

— Так точно.

— Не в дивизиях. На этот раз — здесь.

— Понимаю.

— Это — другой уровень для вас.

— Я готов.

— Хорошо.

Я вышел.

В коридоре — Зыкин.

— Подполковник.

— Зыкин.

— Слышал — у Огурцова мать.

— Да.

— Передавайте — соболезнования. От меня.

— Передам.

— И — от Конева. Он мне сказал.

— Конев?

— Конев.

Я смотрел на Зыкина.

— Откуда Конев узнал?

— Я ему сказал. Не положено, но — сказал. Он — серьёзный человек, я знал — поймёт.

— Зыкин.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что.

Я вернулся в наш барак. Огурцов сидел у печки, что-то писал — впервые за всё время. Письмо, видимо.

— Сёма.

— Да.

— Конев — соболезнования передал.

Огурцов поднял голову.

— Конев?

— Через Зыкина.

— Это — много.

— Зыкин — твой союзник. Он за тебя — у Конева сказал.

— Зыкин — хороший.

— Хороший.

— Передай — благодарность.

— Передам.

— Серёж.

— Да.

— Я пишу — сестре. Что мама — нашла нас обоих в Москве после войны. Что — корова — растёт. Что — будем у неё в гостях, когда кончится.

— Хорошо.

— Я первый раз — за войну — пишу — настоящее письмо. Не просто «жив, у меня в порядке». А — длинное.

— Это — потому что мать умерла.

— Да. Я понял — я слишком мало писал. Сейчас — догоняю.

Я кивнул.

— Сёма.

— Да.

— Я тоже — давно никому не писал.

— Тебе — некому.

— Дёмину, например.

— Это — служебное.

— Шмыгалёву.

— Тоже служебное.

— Тогда — кому — настоящее?

Огурцов подумал.

— Тебе, Серёж.

— Я рядом.

— Поэтому — устно. Это — то же самое.

— То же.

Я сел напротив него. Огурцов писал. Я смотрел в окно — на январский Киев.

Корсунь-Шевченковский — через неделю.

Берлин — через год, плюс-минус.

Огурцов — рядом.

Это — было то, что я мог сказать о начале сорок четвёртого года.

Хватит — или не хватит — посмотрим.

Двадцать четвёртого января операция началась.

Я сидел в штабе фронта в Дарнице — на оперативном этаже, у большой карты. Конев в основном кабинете — связь с Ватутиным на 1-м Украинском шла в реальном времени. Калюжный, начальник оперативного управления, — рядом со мной, у карты. Мы вдвоём отвечали за — следить за фронтовой обстановкой и вовремя поднимать пробле́мы.

Это была — другая работа, чем в дивизиях. В дивизии — ты видишь местность, ты слышишь свои орудия. На фронте — ты видишь стрелки и цифры. Стрелки — это полки и дивизии, по сводкам сдвигающиеся на километры. Цифры — это потери, прибыль, расход топлива, снарядов, людей.

В первый день — мы продвинулись на пять километров на основном направлении. У Ватутина — на семь. Это значило — сходящиеся клинья сближались с северо-востока и юго-запада. Между ними — оставалось около ста километров.

К двадцать восьмому января — клинья сошлись.

Я смотрел на карту. Это было — окружение. Не такое большое, как Сталинград, но — настоящее. В кольце оказалось — около шестидесяти тысяч немцев. Корсунь-Шевченковский — теперь котёл.

Конев зашёл на оперативный этаж — впервые за день. Лицо — обычное, без эмоций.

— Калюжный. Ларин.

— Так точно.

— Кольцо замкнулось.

— Так точно.

— Теперь — ликвидация. Они попробуют пробить — изнутри и снаружи. Изнутри — у них Штеммерманн со своими. Снаружи — Манштейн будет тянуть деблокирующую группу.

— Когда — попробует?

— Изнутри — на третий-четвёртый день. Снаружи — через неделю.

Я смотрел на карту.

— Конев.

— Да.

— Меня — на внешний обвод? К группе, которая будет встречать Манштейна?

— Думал. Решил — нет. Вы здесь. У меня здесь — больше нужно.

— Понимаю.

— Хорошо.

Конев ушёл.

Я остался у карты. Калюжный — рядом.

— Ларин.

— Да.

— Конев — нечасто сам приходит.

— Знаю.

— У него — нервно?

— Не «нервно». Сосредоточенно.

— Это одно и то же.

— Не одно. Нервный — суетится. Сосредоточенный — кратко обозначает и уходит.

— Согласен.

Калюжный подвинулся ближе к карте.

— Ларин. У меня — вопрос.

— Слушаю.

— На юго-западе обвода — фронт идёт по реке Гнилой Тикич. Это — болотистый участок, переправа сложная. У нас там — две дивизии. Если Манштейн пробьёт — наши две дивизии будут отрезаны.

— Что есть в резерве?

— Корпус Окулова.

— Окулов с двадцать третьим — на этом направлении?

— Да.

— Тогда — у Окулова сейчас — Жигалов, Куликов, и вместо Дроздова — кто?

— Полковник Самойлов. Принял позавчера.

— Я Самойлова не знаю.

— И никто не знает. Он только из академии — два месяца назад.

— Это — слабое звено.

— Знаю. У нас нет других — все на главных направлениях.

Я думал.

— Калюжный. Я предлагаю — выехать к Окулову на двое суток. Помочь со слаживанием перед боем. Самойлова — посмотреть.

— Конев разрешит?

— Спросим.

Калюжный позвонил Коневу. Конев — согласился, без вопросов.

— Подполковник. Двое суток. С возвращением.

— Так точно.

К Окулову я приехал к ночи двадцать восьмого января.

Огурцов — со мной. Игнатов — за рулём. Дорога — по январской укатанной снежной дороге, четыре часа.

Окулов меня встретил у штаба корпуса.

— Подполковник.

— Окулов.

— Конев сказал, что вы — едете.

— Да.

— Я — рад. У меня — Самойлов. Я его не знаю. Тяжело.

— Знаю. Веди.

Самойлов оказался — молодым, лет тридцать пять. Тёмные волосы, тонкие черты — городской. Из академии — это видно