Поезд в страшную сказку - Татьяна Владимировна Луковская

— Добрый день, мадмуазель, — поспешил к ней сам хозяин, подтянутый элегантно одетый мужчина средних лет с пышными ухоженными усами.

— Добрый день, — смущено проговорила Варя, она всегда робела в дорогих заведениях, чувствуя себя не в своей тарелке.

— Что-то конкретное ищите?

— Как обычно. Для Евгении Ивановны.

— Есть новые поступления. Прошу, — повел рукой продавец. — Аннет, покажи мадмуазель новинки.

Из боковой двери выскользнула знакомая Варе дочь месье Тома, шустрая белокурая девица.

— Варвара Тихоновна, у нас такая замечательная книга появилась, просто не оторваться, — затараторила она. — Я всю ночь читала, — доверительно шепнула Варе на ушко, оглядываясь на отца. — Пойдемте, покажу.

Варя послушно побрела за Анютой. В руки ей лег пахнувший свежей типографской краской серый томик, размером «на пару вечеров».

— Там такая любовь, такая любовь! — защебетала Анюта. — Она — простая гувернантка, он — хозяин богатого имения, не красавец, но такой обаяшка. Ой, не буду рассказывать, — зажала Анюта себе рот рукой. — Да вы взгляните, Варвара Тихоновна, взгляните.

Варя уселась в предложенное ей кресло и стала листать книгу. Перед глазами поплыла история бедной сироты, из милости живущей в доме скупой родни. Потом пошло описание чудовищного приюта, куда злые родственнички сдали девчушку. Жестокосердное начальство, холод и голод, палочная дисциплина — все вызывало ужас и сочувствие к беззащитным сироткам. Смерть любимой подруги главной героини вышибла у читательницы скупую слезу. А ведь, если бы у Вари не было тетки с дедом, что бы ее ждало, страшно подумать, где бы она сейчас была. Степанида как-то проболталась, что дед, чтобы дать внучке достойное образование, продал свой родовой дом и переехал к зятю. Дедовский дом Варя помнила смутно, только большую розовую комнату с тяжелыми портьерами и сидящую у окна мать. Полученные от продажи деньги пошли и на оплату губернского института, и на взятки, потому что Варю поначалу даже за плату не желали принимать в одну компанию с благородными девицами. За время учебы бывало всякое: кормили девочек скудно, держали в строгости, доставалось и линейкой по плечам, но после прочитанных строк беспросветного мрака, выпускница по-другому взглянула на свою альма-матер. Ведь были же и музыкальные вечера, и так любимые Варей уроки живописи, и танцы, и уютные комнаты с отдельными тумбочками и шкафчиками, да что там говорить, как сыр в масле каталась, а вот, оказывается, и другая жизнь бывает.

— Будете брать? — из-за прилавка окликнул зачитавшуюся посетительницу хозяин. — Стоимость указана на обороте.

Варя рассеянно перевернула книгу. Цена кусалась — за такой невзрачный серенький переплет дороговато. Понравится ли покупка хозяйке, ведь пока Варя до любовной истории не дочитала, а мытарства какой-то там сиротки утопавшую в роскоши старушку могут и не пронять?

— Это точно любовный роман? — шепнула Варя Анюте.

— И не сомневайтесь, там потом такое будет: он ей сделает предложение, но… — Анюта снова комично зажала рот рукой.

— Хорошо, я беру, — и сама сгорая от желания узнать, что ж там будет дальше, решилась Варя. — Запишите, пожалуйста, покупку на счет Евгении Ивановны Потехиной.

— Это невозможно, мадмуазель, — поджал тонкие губы месье Тома.

Варя непонимающе захлопала ресницами.

— Мадам Потехина не изволила заплатить еще за предыдущие три книги.

— Странно, — пробормотала Варя. — Должно быть, она просто забыла. Я ей сегодня напомню, и она непременно пришлет посыльного с деньгами.

— Вполне возможно, — сухо отозвался книготорговец, — но эту книгу я в долг уже не могу отдать.

Вот так ситуация. И что делать? Ну, конечно, старушка забыла выслать деньги, она без конца забывает, куда положила очки, и по пять раз на дню напоминает Глаше про ужин. Как быть? Послушать деда и уйти без покупки или все же вытряхнуть последние деньги за приглянувшуюся книгу? «Не куплю, придется вытерпеть поток ворчания и слушать бесконечные нотации и местные сплетни до самого вечера». Да и очень уж хотелось узнать, как сложится судьба книжной героини.

— Заверните, — со вздохом вынула Варя деньги из внутреннего кармана сумки.

Месье Тома одарил покупательницу довольной улыбкой и поспешил облачить скромную обложку в надушенную розовую бумагу. Варя положила покупку на дно сумки и вышла вон из магазина кусачих цен.

Евгения Ивановна Потехина, дама серебряного возраста, выделялась массой достоинств: она легко отличала Сент-Эстеп от косившего под него белого Цимлянского, виртуозно блефовала в покер (мудреную карточную игру, азов которой никак не могла освоить новая компаньонка), а еще могла при необходимости обругать зазевавшегося извозчика такими забористыми словечками, что местные трактирные выпивохи почтительно скидывали картузы. Но главный талант мадам Потехиной — это ее фирменный визг, высшая степень выражения недовольства и возмущения, эдакая смесь плотницкой пилы, немазаных петель и свистка городового. Повторить мощный звук, вылетавший из груди тщедушной старушки, было не под силу ни одному живому существу.

И вот именно эту дикую трель Варя и услышала, только вступив на порог особняка с колоннами. Евгения Ивановна изволила гневаться:

— Воровка, мерзкая воровка! Я тебя на каторге сгною! Захар, беги за полицией!

— Но я… — тонул в визгах чей-то робкий голос.

Глаша? Да что там опять стряслось?

— Воровка! Дрянная девка! Змея подколодная, пригретая на груди. Как посмела⁈ — все бушевала и бушевала хозяйка где-то наверху.

Варя, скинув пальто, поспешила к лестнице. На встречу ей спускался хмурый лакей.

— Захар, что случилось?

— Ох, Варвара Тихоновна, и не спрашивайте, — в сердцах махнул он широкой ладонью, бочком обходя Варю.

— Ты в полицию?

— Погожу пока, — пробасил Захар, заворачивая в поварню. — Авось обойдется.

Перекинув сумку с плеча на плечо, Варя взлетела по мраморной лестнице, перемахивая сразу через две ступени, и побежала к будуару, откуда и доносились голоса.

— День добрый, — лучезарно улыбнулась она, впорхнув в комнату.

Открывшаяся мизансцена была достойна лучших подмостков столичных театров: Евгения Ивановна, вальяжно опершись о каминную полку, тыкала острым ногтем в стоявшую в умоляющей позе на коленях Глашу. Девушка рыдала навзрыд так, что уже нельзя было расслышать ее слов оправданий.

— На каторгу, в