Воздушная кавалерия. Том 8 - Джек из тени

майора по спине пробежал холодок. — Ты просто еще не знаешь, что тебя ждет. Добро пожаловать в мою армию! Здесь не будет ни смазливых девок, ни легкой службы. Только кровь, пот и пули. И ты, майор, хлебнешь этого сполна. Обещаю…

Глава 2

Временный лагерь Девятой пехотной дивизии, наспех разбитый в выжженном лесу в нескольких километрах от передовой, гудел, как растревоженный улей. Но это был не гул боевой тревоги или панического отступления. Это был всепроникающий гул слухов, домыслов и откровенных баек, которые передавались из палатки в палатку, от костра к костру, обрастая с каждой передачей все новыми, совершенно фантастическими подробностями.

Все началось неделю назад, когда из полного небытия и ада, в который превратился сектор обороны Третьего батальона, вернулись восемь чудом уцелевших бойцов во главе с сержантом Ван Чуном. Их рассказ, поначалу принятый за бред контуженных, быстро подтвердился донесениями с наблюдательных постов и аэрофотосъемкой. Целый японский полк, штурмовавший их позиции, был стерт с лица земли буквально за полчаса. Уничтожен тремя неизвестными дирижаблями, появившимися из ниоткуда и исчезнувшими в никуда.

А затем эти дирижабли, с пугающе властными двуглавыми орлами на бортах, приземлились недалеко от расположения дивизии. И слухи хлынули новым, неудержимым потоком. Солдаты, сгрудившись вокруг чадящих костров, на которых в котелках булькала безвкусная рисовая баланда, говорили шепотом, с опаской оглядываясь на офицерские палатки.

— Говорят, эти «лаоваи» из самой России, — говорил один, старый ветеран с морщинистым лицом. — Личная гвардия их Царя.

— Да не, — возражал ему молодой новобранец, глаза которого горели любопытством. — Я слышал, это не люди вовсе. Это духи войны, которых призвал наш Император, чтобы наказать японских дьяволов. Видели их броню? Она светится!

— Дурак ты, Цзинь, — сплюнул на землю третий, капрал, потерявший в том бою двух братьев. — Какие духи? Это наемники. Очень дорогие наемники. Я видел, как они свой лагерь разбивали. У них такие палатки, как у нас дома у деревенского старосты не в каждом уезде есть. С отоплением и светом. И жрут они не эту нашу похлебку, а мясо. Настоящее мясо, в банках!

Зависть и восхищение в его голосе были почти осязаемы. Лагерь русских, разбитый в идеальном порядке чуть поодаль, был для китайских солдат окном в другой мир. Мир, где война была не синонимом грязи, голода и бессмысленной смерти, а высокотехнологичной, хорошо организованной работой. Даже вид полевых сортиров, аккуратных кабинок с химической обработкой, вызывал у китайских крестьян, привыкших справлять нужду в выгребную яму, почти что священный трепет.

Но главной темой для обсуждений, затмившей даже черные дирижабли и мясные консервы, была она, русская девушка-офицер.

Ее видели все. Высокая, статная, с волосами, заплетенными в тугую косу, и глазами цвета холодного неба. Она ходила по лагерю в своем облегающем тактическом комбинезоне, и каждый ее шаг, каждое движение были наполнены такой уверенностью и силой, что даже самые отпетые казарменные хулиганы замолкали и провожали ее восхищенно-испуганными взглядами.

О ней говорили с придыханием, как о богине войны. Восхищались тяжелой, но изящной северной красотой, цокали языками, обсуждая фигуру, которую не мог скрыть даже плотный бронежилет. Но делали это максимально тихо, в самом дальнем углу лагеря, чтобы никто не услышал. Потому что буквально вчера эта «богиня» наглядно продемонстрировала, что бывает с теми, кто относится к ней без должного уважения.

История уже стала легендой. Залетный капитан из соседней дивизии, отпрыск знатного маньчжурского рода, привыкший, что ему все дозволено, решил приударить за «смазливой варваркой». Капитан попытался то ли обнять ее, то ли похлопать по месту, которое хлопать не следовало. То, что произошло дальше, пересказывали с дрожью в голосе.

Деваха, не говоря ни слова, просто взяла его за руку, которой он пытался ее облапать, и сломала эту руку в двух местах. А потом, когда капитан, взвыв от боли и унижения, попытался достать свой пистолет, сбила его с ног одним ударом и принялась методично, с холодным профессионализмом, избивать. Ломала ребра, выбивала зубы, превращая его спесивое аристократическое лицо в кровавый блин.

Самое страшное было то, что остальные русские, в том числе и ее муж, молодой командир отряда, просто стояли и смотрели, не вмешиваясь. Более того, делали ставки и давали комментарии по технике китайского офицера, который пытался отбиваться.

— О, смотри, пытается сделать подсечку! Смело, но предсказуемо.

— Я бы на его месте попробовал уйти в глухую защиту, а не махать рукой, как поломанная мельница.

— Ставлю десять рублей, что она сейчас сломает ему нос.

Когда на шум примчался командир полка, которого вызвали друзья-товарищи незадачливого капитана, он застал финальную сцену. Русская валькирия стояла над поверженным, хрипящим телом, вытирая с перчатки чужую кровь. А напротив нее, прислонившись к броневику, стоял ее муж и с легкой усмешкой молча смотрел на китайского полковника. И во взгляде этого молодого паренька было столько угрозы, что полковник, боевой офицер, прошедший не одну кампанию, просто не решился отдать приказ об аресте.

Сегодня утром капитана, опозоренного и переломанного, под конвоем официально отправили на каторгу за «нападение на офицера союзной армии и срыв межгосударственных договоренностей». А мадам Строганова, как ни в чем не бывало, продолжала рассекать по лагерю, мило улыбаясь пробегавшим мимо солдатам. Только вот от этой ее улыбки у всего офицерского состава Девятой дивизии начинался нервный мандраж и дергался глаз.

Так прошла неделя. Русские жили своей, отдельной жизнью. При этом периодически куда-то улетали на своих черных дирижаблях в сторону линии фронта, возвращаясь через несколько часов грязными, пропахшими порохом, но явно довольными. Все встало на свои места, когда в одну из таких вылазок ушел сам командир отряда. Вернулся он спустя сутки. Но не один. Его штурмовики притащили с собой двух связанных и изрядно помятых японских полковников. Живых! Вид этих «языков», их форма, знаки различия, заставили офицеров из штаба дивизии, которым сдали эти живые трофеи, на несколько минут потерять дар речи. Захватить в плен офицера такого ранга, да еще и двоих сразу, было событием из ряда вон выходящим.

А еще через сутки по дивизии прошел приказ, от которого у всех ветеранов засосало под ложечкой. Девятую дивизию в полном составе снимали с передовой и отводили в тыл. Солдатская чуйка, выработанная годами войны и потерь, безошибочно подсказывала: ничего хорошего им это не сулит. И она ветеранов не подвела.

В нескольких десятках километров от фронта, на огромной, наспех выкорчеванной поляне, превращенной в импровизированный плац, их