На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

Здесь собрались все, кто имел хоть какой-то вес в новом, «александровском» Петербурге. В одном углу молодые реформаторы из «Негласного комитета» — блестящий князь Адам Чарторыйский и граф Строганов-младший — с жаром обсуждали проект конституции и отмену крепостного права. В другом — обменивались любезностями британский посол и французский посланник, старательно делая вид, что их страны не готовятся перегрызть друг другу горло.

— Вы совершили невозможное, графиня, — раздался над моим ухом вкрадчивый голос.

Я обернулась. Передо мной стоял князь Куракин — Алексей,родной брат моего возлюбленного в прошлом, известный интриган старой закалки.

— Вы собрали под одной крышей якобинцев, роялистов, англичан и старую екатерининскую гвардию, — князь обвел взглядом зал. — И при этом никто до сих пор никого не вызвал на дуэль. Как вам это удается?

— В моем доме действует только одно правило, князь, — я мягко, но непреклонно посмотрела ему в глаза. — За этими дверями не существует чинов, орденов и министерских портфелей. Здесь нет генералов и тайных советников. Здесь есть только умные люди и... те, кому пора домой. Любая попытка кичиться статусом наказывается отлучением от моего дома навсегда.

Куракин уважительно склонил голову. Он прекрасно понимал, что быть отлученным от салона Воронцовой с сегодняшнего дня означало политическую смерть в столице.

Но главным магнитом моего дома были не столько умные беседы, сколько Зеленая гостиная.

Двери туда были всегда приоткрыты, оттуда доносился приглушенный звон хрусталя, шелест новеньких колод и сухие щелчки золотых империалов. Там царила Ее Величество Игра.

В девятнадцатом веке карточные игры были не просто развлечением, а настоящей страстью, болезнью, эпидемией, поразившей русскую аристократию. В Зеленой гостиной играли в макао и смертельно опасный штосс. Ставки порой достигали таких размеров, что за одну ночь переходили из рук в руки деревни с тысячами крепостных, родовые бриллианты и целые состояния.

Я медленно прошла в Зеленую гостиную. Густой табачный дым плавал под расписным потолком. Игроки, сбросив светские маски, сидели за ломберными столами с побледневшими, искаженными азартом лицами.

Сама я за стол не садилась. Я предпочитала роль казино из своего прошлого мира: заведение всегда остается в выигрыше. Жозеф гениально организовал подачу лучшего шампанского и деликатесов играющим, а процент с банка, который незаметно, но неукоснительно отчислялся в пользу хозяйки дома, уже начал окупать все расходы на содержание салона.

Я встала позади кресла одного из играющих, небрежно обмахиваясь веером.

Мое появление не осталось незамеченным. Игроки бросали на меня короткие, нервные взгляды. Старый Строганов не умел держать язык за зубами. За несколько недель слух о моем разговоре с ним разлетелся по всему Петербургу со скоростью лесного пожара.

Никто не знал точно, сколько мне лет. Мой цветущий вид сводил светских дам с ума от зависти, а мужчин — от суеверного трепета. Имя графа Калиостро, оброненное на балу у Нарышкиных, сделало свое дело.

В их глазах я была уже не просто графиней Воронцовой. Я была загадкой. Женщиной, которая знает нечто такое, что недоступно простым смертным.

— Вы не играете сегодня, графиня? — хрипло спросил молодой полковник, только что спустивший за столом годовое жалованье. Он смотрел на меня с отчаянной надеждой, словно одно мое слово могло вернуть ему деньги.

— Я играю только наверняка, полковник, — холодно улыбнулась я. — А случайности предпочитаю оставлять тем, кто верит в фортуну.

По столу пробежал благоговейный шепоток. «Она знает секрет...» — уловила я краем уха. «Говорят, ей известна верная комбинация карт...»

Мой внутренний математик из двадцать первого века откровенно веселился. Я прекрасно знала теорию вероятностей, основы статистики и психологию азарта. Для этих людей, веривших в приметы и мистику, математика казалась колдовством. А я не собиралась их разубеждать.

Мистический страх — это лучшая броня. Он делал меня неприкосновенной.

Я окинула взглядом свои владения. В Павловске Мария Федоровна ждала от меня донесений, в Зимнем дворце Александр I с подозрением прислушивался к новостям с Миллионной улицы, а здесь, в моем доме, вершилась настоящая история. Я была пауком в самом центре этой блестящей, опасной паутины. И мне это чертовски нравилось.

глава пятая

Глава 5. Письмо из глуши

Ноябрьское утро выдалось хмурым. За высокими окнами моего кабинета кружила колючая петербургская метель, но внутри, благодаря жарко натопленному камину и двойным рамам, царили уют и тепло.

Я сидела за массивным секретером красного дерева, когда-то принадлежавшим Василию Петровичу, и просматривала списки гостей на предстоящий вечер. Мой салон набирал обороты. Вчера князь Чарторыйский, один из ближайших друзей молодого Императора Александра, неосторожно обронил за карточным столом фразу о грядущих перестановках в Сенате. Эту информацию Жозеф уже с ранним утром отправил с надежным курьером в Павловск, вдовствующей Императрице Марии Федоровне.

Большая игра началась, и я уверенно вела свою партию.

Легкий стук в дверь прервал мои размышления. В кабинет неслышно вошел Жозеф.

— Утренняя почта, мадам графиня, — он почтительно положил на край стола серебряный поднос с корреспонденцией. — Несколько счетов от ювелиров, прошение от управляющего рязанским имением и... одно личное послание.

Мой взгляд сразу зацепился за этот конверт. Он разительно отличался от строгих деловых писем. Бумага была слегка помятой, печать лежала криво, а от самого конверта даже на расстоянии исходил густой, удушливо-сладкий аромат розового масла.

Я безошибочно узнала этот летящий, дерганый почерк с обилием восклицательных знаков.

Амалия. ГрафиняАпраксина. Моя бывшая подруга, племянница покойного мужа и хранительница множества тайн моей молодости.

Вскрыв сургуч ножом для бумаг, я развернула письмо. С первых же строк на меня обрушился поток экзальтированных слез и жалоб:

«Chère Annette! Дорогая моя, любимая тетушка!

Слухи о Вашем триумфальном возвращении в Петербург долетели даже до нашего захолустья! Как я счастлива за Вас! Но как же я несчастна сама! Вы не представляете, Аннет, в какой ад превратилась моя жизнь. Мой муж окончательно запер меня в этом проклятом имении в глуши. Вокруг только свиньи, грязь, непролазные дороги и скучные соседи, говорящие лишь об урожае овса! Моя красота увядает среди этих болот без единого восхищенного взгляда. Я вспоминаю наш Париж, Версаль, наши тайны... Боже, как давно это было!

Умоляю, спасите меня! Приезжайте погостить, Ваш приезд станет лучом света! Или, заклинаю всем святым, пригласите меня к себе в столицу на эту зиму! Я сойду с ума, если не увижу Вас и не вдохну воздух петербургских балов...»

Я медленно опустила письмо на зеленое сукно стола.

Перед моим мысленным взором предстала Амалия. Ей, как и мне по документам, было сейчас около сорока. Но в отличие от меня, чью молодость словно законсервировал сбой во времени, Амалия старела по законам девятнадцатого века. Женщина в сорок лет, истощенная истериками, неудачными романами и скукой, здесь считалась увядающей