Дом со странностями - Аня Саврасова

— Нет, у меня квартиры не простаивают. Я же хороший риэлтор. Как ты тут устроилась? Читаешь? А почему без бры?

— Чего?

— Бру почему не включаешь? Лампа у тебя над головой. Она называется «бра», как лифчик. Не знала?

— А, знаю. Не думала, что это слово склоняется. У меня подсветка в читалке, спасибо. Слушай, а кто тут жил до меня?

— Да парень один, программист.

— И что с ним случилось?

— Ну так. С катушек слетел. В игры свои переиграл, наверное. Сидел в квартире безвылазно, бухал. Потом стал о себе в женском роде говорить, представляешь? «Я бы предпочла, чтобы вы оставили меня в покое» — это он мне заявил. Так кринжово было. В последние дни всё время в двери стоял, которая входная у нас, в подъезд. Открывал её, камнем припирал и торчал в проёме, на улицу глядел. Но не выходил.

— А как он… умер? — с опаской спросила я. Понимала, что лучше бы мне этого не знать, но остановиться не могла.

— Повесился.

— Где⁈

— Вот прям тут, на крюке от люстры. Но люстру мы починили с Ириной Петровной, ты не беспокойся. Это винтажная люстра, из ГДР, тебе нравится?

— Д-д-да… — проблеяла я. Люстра нравилась мне уже гораздо меньше.

— И табуретку я отмыла, — утешила меня Альбина.

— Табуретку? Вот эту, зелёную?

— Ну да, валялась под ним. А теперь видишь, какая чистенькая? Еще сто лет можно сидеть.

— Эээ… Альбин, а ты можешь Роме эту табуретку отдать? Она ему очень нравится. А мне любую другую, хоть пенек из леса.

— У нас вся мебель в передаточном акте прописана, — строго сказала риэлтор. — Сами меняйтесь табуретками, если хотите. Под свою ответственность.

Альбина ушла, а я подумала, что ночка мне веселая предстоит. Я и так в последнее время плохо сплю, а после таких историй… Добавим сюда разрыв с любовью все жизни и отсутствие снотворного. Все слагаемые провала.

Саша очень удивился, что я ухожу. Думал, никогда не решусь. Не хватит духу и денег. Он же у нас кормилец и поилец, а я так, неудачница. Не удивлюсь, если он сидит сейчас дома и ждет, когда я вернусь с белым флагом и повинной головой. Еще и бесится, что заставляю его ждать. Не ценю его драгоценное время.

Пять лет мы жили «более-менее». Иногда было «более», и я даже была счастлива. Любила его, а вот он меня — не уверена. Потому что после «более» всегда наступало «менее», и это было трудно выносить. Он психовал по любому поводу, орал на меня и говорил всякие гадости, а потом извинялся и дарил подарки. Ну что ж такого, дело житейское. Стерпится — слюбится. А когда я говорила, что хочу семью и ребенка, мой любимый объяснял, что штамп — это пережиток прошлого, а ребенок — обуза и обременение. И что надо сначала заработать на большой дом в пригороде, а уж потом, ближе к сорока…

Я долго внушала себе, что так и надо. Что нужны компромиссы. Что идеальных отношений не бывает. Что есть много плюсов, и если разделить бумажку на два столбика, выписать все плюсы и минусы, посчитать, поделить, перемножить, извлечь квадратный корень… То получится, что мне еще повезло. Хороший ведь парень? Квартиру снимает, курицу запекает с лимоном в попе. Высокий, красивый, подруги завидуют. Но что-то было не так. А последней каплей стала кружка чая. Обычного черного чая с чабрецом, из пакетика. Которую он вылил мне на голову, когда я отказалась ехать с ним на горнолыжный курорт. И когда эта последняя капля затекла мне за шиворот и медленно стекла по спине, я молча встала и пошла собирать свой верный желтый чемодан.

Зря я боялась бессонницы! Несмотря на все посторонние мысли, уснула я как убитая и проспала всю ночь. Проснулась рано утром от странных звуков, доносящихся из санузла. Было это то ли шипение, то ли свист, что-то похожее на унылые бормотания занудного человека. Нечто вроде «идубуду, ибудубу…» Я вспомнила, как Альбина предупреждала, что трубы здесь «шепчут», и подумала, что надо бы купить затычки для ушей. Иначе мой и так хрупкий сон будет под постоянной угрозой.

Впрочем, на часах было восемь утра, и я почувствовала, что вполне выспалась. Встала с постели и поняла, что мне теперь не нужно, как раньше, шлёпать с утра по длинному коридору на кухню. Я только встала — и уже на этой кухне очутилась. Вот она — рукой подать! Весьма удобно. Но тут я осознала, что допустила огромную ошибку. Просто гигантскую! Я забыла у Саши свою турку. Красивую медную турку с двумя лебедями, купленную на центральном базаре Стамбула. Даже не подумала о ней, вот растяпа. Как же я буду жить дальше без кофе? А впрочем, тут же вспомнила я, в доме есть кофейня! Открывается она, конечно, позже, но я потерплю. Пока можно немного поработать.

Включила ноутбук, с третьего раза ввела нацарапанный Альбиной на бумажке пароль от вай-фая и открыла свой перевод. Я переводчик с немецкого. Такая же умирающая профессия, как и художник. Саша бесконечно смеялся и напоминал, что скоро меня заменит искусственный интеллект. Частично, он меня уже заменил, приходится это признать. Я и сама всё чаще пользуюсь программами-переводчиками для ускорения своей работы. И вижу, как буквально с каждым месяцем их переводы улучшаются, и моя редактура становится все менее глубокой и обязательной. Да, я тот самый человек, который проиграл роботу. И который с каждым днем чувствует себя все менее нужным этому миру.

Ладно, это я отвлеклась. Не люблю ныть, но иногда оно как-то само… ноется. К счастью, еще остались заказчики, которые хотят «живой» перевод от живого, чувствующего язык человека. И они готовы за это платить — немного, но и на том спасибо.

Один из моих постоянных заказчиков — Иван Петрович. Он уже старый, давно за семьдесят, наверное. Его бабушка была немкой, но жила в России, и его отец, Пётр Никифорович, благодаря бабушке, в совершенстве владел немецким. Когда началась война, отца взяли в разведку, военным переводчиком. А после 1945-го он остался в оккупированной Германии, и там тоже работал переводчиком. Потом он умер, семья вернулась в Советский Союз, и Иван Петрович вырос, не зная немецкого. Только, как он шутит, «хенде хох» и «нихт ферштейн».

И вот, представляете, пару лет назад он находит записки отца, целую кипу исписанных бумаг! Оказывается, Пётр Никифорович несколько лет писал нечто среднее между дневником и мемуарами. И мать вывезла этот дневник из