Дом со странностями - Аня Саврасова

Самое интересное, что записки отец писал по-немецки. Наверное, за годы жизни в Германии этот язык стал ему ближе, чем русский. А может, из предосторожности так решил, чтобы другие не могли прочитать. Его жена (мать Ивана Петровича), хоть и жила с ним многие годы в берлинском районе Карлсхорст, но немецкий знала плохо, так что вряд ли она вообще читала когда-нибудь этот дневник. Работала она, как пишет муж, в каком-то топливном отделе секретаршей, Германию не любила и мечтала вернуться в родную Москву, что и сделала сразу после смерти супруга.

А записки валялись в коробке со старыми журналами на даче. И нашел их даже не Иван Петрович, а новые хозяева дачи, которым он ее продал. Хотели сжечь всю коробку, не глядя! Но каким-то чудом заприметили папку с исписанными листочками и догадались сообщить бывшему владельцу.

И вот я уже второй год перевожу эту историю чужой жизни. Перевожу очень медленно и с перерывами. Во-первых, платит Иван Петрович немного, и когда появляются более денежные (и срочные) заказы, я отвлекаюсь на них. Он сам говорит, что спешки нет — я и не спешу. А во-вторых, переводить дневник мертвого разведчика — дело непростое. Листы идут не по порядку, множество слов сокращены, и мне остается только догадываться по контексту, что имелось в виду. Иногда почерк Петра Никифоровича ровный и чёткий — просто удовольствие его читать, а иногда вдруг становится жутко неразборчивым, и я подозреваю, что делал он это намеренно, чтобы скрыть самые важные (и самые интересные!) места.

А еще среди листов дневника попадаются письма некой Марты, и их я тоже перевожу, но Ивану Петровичу не отправляю. Не знаю, хочет ли он знать, что у его отца, помимо законной жены, была еще какая-то Марта, парикмахерша с улицы Бисмаркштрасе?

«Милый Петер! Нет слов, чтобы передать, как тоскует моё сердце в разлуке, ведь мы не виделись уже четыре дня, что для меня как целая вечность. Придешь ли ты завтра? Я могу взять выходной, Гретхен согласна заменить меня, хотя я потеряю на этом пятнадцать марок, но я надеюсь на твою щедрость и заботу о твоей маленькой Matreshka. Узнал ли ты о судьбе моего бедного Пауля? Ты говорил, что можешь посмотреть в ваших архивах, что с ним случилось в Москве. Жив ли он? Я понимаю, что надежды почти нет, но дева Мария добра к своим сыновьям и пути Господни неисповедимы…»

Я захлопнула ноутбук. Какая противная баба! Мало того, что крутит роман с женатым мужиком, так еще и выманивает у него деньги и требует найти какого-то своего Пауля. Фашиста, небось… Еще и деву Марию приплетает, лицемерная гадюка. Тоже мне, «Матрешка»! Я правда разозлилась. За все месяцы работы над переводом я как-то привыкла к этой семье, даже полюбила их всех. И видеть, как ее разрушает какая-то лживая немка, было неприятно. Хорошо, что Иван Петрович и его мама так и не узнали про эту Марту. По крайней мере, я на это надеюсь. Брак устоял, отец умер примерным семьянином. Хотя в те времена и в его положении развестись, как я понимаю, было очень нелегко.

Ладно. Надо отдохнуть. На часах было почти десять, и я решила, что пришла пора протестировать местную кофейню. Отправилась я туда прямо в пижаме и домашних тапочках. Буду привыкать к местному лайфстайлу. Кофейня, к слову, расположена буквально за стенкой от меня, и дверь в нее соседствует с моей.

Дверь в кофейню из подъезда оказалась не заперта, но заведение еще не работало. Я попала в пустой зал, а точнее — зальчик с тремя крошечными столиками и узким длинным столом-стойкой вдоль окна. Прямо из этого зала еще одна невзрачная дверь вела в пункт выдачи товаров маркетплейса «О Три», на котором можно купить абсолютно всё, от булавок до загородного дома. Стеклянная дверь, ведущая на улицу, была закрыта. Я уселась за один из столиков и стала ждать.

Минут через десять вошел бородатый мужчина в бандане и с тоненькой косичкой на затылке и удивленно уставился на меня:

— А вы откуда?

— Оттуда, — я показала на дверь, в которую вошла.

— А, вы из свитера, — кивнул он.

— Откуда? — я решила, что не расслышала.

— Ну, из этого дома. Он похож на вязаный свитер, не замечали? Я зову его Дом — Свитер. Ну, или Вязаный дом.

— Да, что-то есть, — задумалась я. — Необычный орнамент из разноцветных кирпичей. Впервые такое встречаю.

— Это восточный стиль. В Иране таких много. Или в Ираке, я их всё время путаю. Что будете заказывать?

— Латте. Самый большой, какой есть.

— Могу литр сделать, хотите? Со скидкой.

— Давайте! Поставлю в холодильник и буду пить ближайшие три дня. Не хочется никуда выходить, настроения нет.

— Вот это у вас сила воли! Я бы не смог растянуть кофе на три дня. Выпил бы все за раз, хоть литр, хоть пять.

— Да я тоже не смогу, наверное, — усмехнулась я. — Обманываю себя, как водится. Я просто турку забыла. У бывшего. А без кофе я почти как без мозга. У меня турка очень красивая была, из Стамбула.

Черт знает, чего это я с ним так разоткровенничалась. Не зря говорят, что бармен — это как падре в исповедальной комнате. Хочешь-не хочешь, а все расскажешь.

— А почему бы не забрать ее или новую не купить? Надеетесь вернуться?

— Нет-нет! — я изо всех сил замотала головой. — Ни в коем случае!

— Ну ладно, — хмыкнул бородач. — Мне даже выгодно, что ваша турка у бывшего. Приходите ко мне, без кофе я вас не оставлю.

Он повернулся ко мне косичкой и принялся за приготовление литрового латте, а я переваривала его слова.

Надеюсь вернуться? Неужели это правда? Может, на подсознательном уровне я правда этого хочу? Вот только за подсознание я не отвечаю. Потому что оно — «оно», это еще Фрейд сказал. А я — это «я». И отвечаю только за свои поступки, а что там моё подсознание хочет — его личное дело. Но я буду последней дурой, если ему поддамся. Когда я уже заведу блокнот для гениальных мыслей? А то они так и сыпятся из меня. Живешь как нормальный человек, а стоит расстаться с парнем — превращаешься в философа, психоаналитика, астролога и гадалку на таро. Хорошо, хоть от последних двух ипостасей меня бог