Вернуться в 80. Часть 3 - Игорь Перах

Гигантское, уходящее за серый горизонт картофельное поле под Хабаровском было буквально забито молодёжью. Насколько я успел разузнать, сюда согнали не только наш медицинский. Где-то на соседних полях политехнический и педагогический штурмовали уборку свёклы. Девчонки из педа рассказывали, что свёкла там уродилась размером с голову младенца — уложить такой буряк в стандартное ведро было тем ещё геометрическим квестом.

Для меня вся эта принудительная трудотерапия после чеховских застенков спецшколы казалась лёгкой, расслабляющей прогулкой на свежем воздухе. Работа здесь шла по принципу «не бей лежачего».

На погрузку мешков в кузова колхозных грузовиков традиционно отбирали парней покрепче — в основном прожжённых старшекурсников. Но когда в бригаду грузчиков набирали людей, я без лишних разговоров подвинул одного хлипкого ботаника с четвёртого курса стоматологического факультета.

Старшекурсники было заикнулись на тему «салага, твоё место в борозде», но быстро заткнулись, оценивающе разглядывая мою фигуру.

Полгода жёсткого режима и специального калорийного рациона в Подмосковье не прошли даром. Молодой организм рос как на дрожжах. За эти полгода я набрал почти шесть килограммов чистой, плотной мышечной массы. Плечи раздались в стороны, на предплечьях и бицепсах при малейшем напряжении проступали толстые, перекрученные жгуты вен. Я был почти на голову выше большинства новых однокурсников, а в осанке и походке появилось то самое опасное, пружинящее спокойствие, которое закладывают только на тренировочных матах спецведомств.

Когда несчастный ботаник-четверокурсник, пыхтя и обливаясь потом, уже обессиленно выпускал из дрожащих пальцев свой край тяжеленного грязного мешка, я спокойно удерживал его одной рукой на весу и с ухмылкой закидывал в кузов очередного дребезжащего «ГАЗона».

Старшекурсники смотрели на меня хмуро, с опаской, но с уважением. Авторитет в этой среде завоёвывался просто — либо весом кулаков, либо весом поднятых мешков. И по обоим пунктам у меня сейчас был полный порядок.

Спали мы в длинных, наспех сколоченных дощатых бараках. Пока ещё сентябрь баловал относительным дневным теплом, но по вечерам изо всех щелей начинало немилосердно сквозить. Второкурсники со знающим видом пугали, что в октябре начнётся самый ад — ковыряться в ледяной, раскисшей от бесконечных дождей грязи при пронизывающем амурском ветре удовольствие то ещё.

Увидев свою новую однокурсницу Ольгу, которая с явным трудом тащила неподъёмное оцинкованное ведро, я спрыгнул с борта машины. Подошёл и просто забрал у неё ношу, легко пересыпав картошку в стоявший рядом мешок.

— Я должна сама... — тихо, но подчёркнуто упрямо буркнула она, пытаясь снова ухватиться за дужку пальцами в грязных матерчатых перчатках.

— Не должна, — спокойно ответил я и зашагал обратно к грузовику.

Чего я искренне не понимал в советском строе, так это любви к бессмысленному надрыву женских организмов. С другой стороны, если вспомнить мою израильскую армейскую службу в прошлой реальности... Там ведь тоже мелких девчонок ростом от силы метр пятьдесят вовсю гребли в боевые части. И эти «кнопки» с тяжёлыми штурмовыми винтовками наперевес так лихо гоняли по раскалённым пескам сектора Газа во время марш-бросков, что только держись.

Вот и Ольга. Поначалу я вообще подумал, что эту пигалицу взяли в медицинский по какому-то недоразумению. Оказалось — нет, наш местный вундеркинд. Школу она закончила экстерном на год раньше сверстников, и сейчас ей было всего шестнадцать. Худая, хрупкая, одни огромные испуганные глаза на пол-лица и забавная россыпь веснушек на маленьком носике. Когда она пыталась нести это ведро, оно буквально волочилось по земле, но девчонка упрямо превозмогала физику.

Мало того что маленькая, так ещё и невероятно инициативная. Её уже успели выдвинуть на роль комсомольского вожака нашего курса. Кто-то из старших партийцев в деканате явно приметил послушную и исполнительную девочку и начал продвигать наверх. Именно поэтому Оля теперь считала, что обязана тащить ведро сама, демонстрируя образцовый пример трудового героизма. Настоящая жертва собственных амбиций и чужого расчёта.

Проверили меня сразу, в первый день

Темнело тут рано и сразу. Поле опустело, грузовики ушли в колхоз, и над бараками повисла густая, сырая темень, разбавленная только огоньками сигарет да светом из окошка дощатой столовой.

Я возвращался от умывальника — ржавой бочки с ледяной водой на краю лагеря, — когда меня окликнули.

— Эй, салага. Иди сюда.

Их было четверо. Те самые эскулапы с четвёртого курса, которых я днём подвинул с тёплого места грузчиков. Сидели на бревне у дальнего барака, и до меня долетел кисловатый, травянистый дым. Анаша. Где-то раздобыли. А рядом, в траве, тускло блеснули стеклом две пустые бутылки из-под бормотухи — дешёвого плодово-ягодного, которое в народе ласково звали «бырлом».

Главным у них был здоровый рыхловатый парень с сальными волосами — Игнат, кажется. Староста их группы и, судя по повадкам, мелкий барачный король, привыкший, что салаги перед ним стелятся.

— Ты чё, салабон, оборзел? — лениво протянул он, поднимаясь с бревна и поводя плечами. — Днём место моё занял. Старших не уважаешь. Непорядок.

Я остановился. Спокойно оглядел всех четверых. Двое уже были хороши — качались, глаза мутные. Игнат и ещё один, жилистый, держались крепче.Конопля под Биробиджаном росла тут на каждом углу. Анаша плюс бормотуха — это не та комбинация, которая делает человека опасным. Это та, которая делает его дурным и медленным.

— Ребят, шли бы вы спать, — ровно сказал я. — Завтра рано вставать.

— О-о-о, ты глянь, он нам ещё указывает, — деланно изумился Гнат и шагнул вперёд, неуклюже замахиваясь.

В чеховском интернате прапорщик Коваленко полгода вбивал мне в тело одну простую истину: не жди удара, не красуйся, не объясняй. Бей первым, бей коротко, выводи из строя. Пьяный замах Игната я видел, кажется, ещё до того, как он его начал.

Я качнулся в сторону, пропуская кулак мимо уха, и коротко, без размаха ткнул его кулаком под дых — точно в солнечное сплетение, как учили. Гнат хрюкнул, переломился пополам и осел в траву, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Жилистый среагировал быстрее остальных — кинулся сбоку. Этого я встретил жёстче. Поймал его руку на захват, крутанул корпус, подбил опорную ногу — и он, описав короткую дугу, со всего маху влетел спиной в стену барака. Доски ухнули, парень сполз вниз и затих, хватаясь за плечо.

Двое пьяных так и остались сидеть на бревне. Один тупо моргал, второй медленно поднял руки:

— Слышь... мы это... мы ничё...

— Вот и хорошо, — сказал я,