Негоциант - Виктор Коллингвуд

К воротам согнали, по-моему, всех собак с юго-восточной Аляски! Буквально сотни псов, привязанных к кольям, к нартам и друг к другу: старые, молодые, ездовые, охотничьи и просто лишние. Всё это мохнатое счастье выло, грызлось, рвалось с ремней и валило сложенные у склада шкуры. Нарт пригнали добрых полтора десятка, и возле каждой стоял хозяин, уверенный, что его псарня тянет никак не меньше бочки отменной огненной воды.

Архипыч метался вдоль этого зоопарка, прижимая к груди связку ключей.

— Уберите псарню от казённого добра! Батюшка граф, да что ж это! Вы же две упряжки просили!

— Просил.

— Они, видать, решили, что ваше сиятельство здесь, прости Господи, собачье царство основывает!

Люди Каунхана тем же заходом привезли очередной мех за ромом — и с ходу попробовали засчитать собак в бочковый счёт: псы, мол, знатные, добавь бочку.

Бочку! За саночки и свору бобиков! Наглость — второе счастье, но не за мой счёт.

Порядок я навёл быстро. Мех за ром — по нынешней цене, отдельным счётом. Собаки и нарты — отдельным. За старых, больных и дурных не плачу вовсе. И лишней бочки за то, что псов много, не будет: я собак покупаю, а не псарню содержу.

Платил, понятно, ромом — чем же ещё, другой валюты этот берег пока не имел. Сговорились отдать бочку за три своры с тремя нартами. Дикари пошумели, но согласились.

Выбирали втроём: Баженов, Тыгак и Кусков. Баженов щупал псам лапы, смотрел зубы, гонял на ремне по кругу. Тыгак заключал коротко:

— Этот — плохой. Кусать.

— Этот — сильный. Бежать долго.

— Нарты старые. Ломаться.

Попутно выяснилась и родословная товара: своих ездовых у береговых колошей отродясь не водилось — и собак, и нарты они сами выменивали у глубинных народов.

Сукины дети. Даже собак мне продавали через прокладку. Прям как в Москве в 94-м: денег ни у кого нет, один сплошной клиринг с бартером.

Взяли три полные упряжки и четырёх запасных псов, две нарты покрепче и одну грузовую постарше — Баженов сказал, сойдёт. Плюс запасные полозья и упряжь выторговал отдельно, сверх счёта.

Отвергнутые владельцы шумели и требовали рома хотя бы за то, что пришли. Архипыч стоял насмерть.

В разгар торга у лучшей нарты обнаружилась Тея. Она обошла её кругом, села, примерилась и объявила:

— Эта — моя. Кататься. С горы. Как волокуша, только хорошая.

— Да ты што, охальница! — охнул Архипыч. — Она казённая! Его сиятельству для походу!

— Поход — потом. Гора — сейчас!

— Ваше сиятельство, извольте же ее унять! Она сейчас и собак запряжёт!

— Обязательно запряжёт, — согласился я. — Но не этих и не сейчас.

Тея вылезла из нарты. Отступила — но, судя по задорному виду, не сдалась.

Стало быть, сани у моих жён из головы не выветрились. Зима обещала быть весёлой.

И тут с частокола заорали:

— Пару-у-ус!

Берег снялся с места, как всегда при этом крике. Из снежной мороси на входе в бухту медленно вылепился парус. Баранов глядел из-под руки долго, до слёз на ветру, потом выдохнул:

— «Елисавета». Всё-таки дошла.

Глава 2

«Елисавета» тяжело шла к берегу. Выглядел корабль не очень: борта у ватерлинии обросли грязным льдом, парусина пестрела заплатами, снасти обвисли от изморози. Но шла умно. Паруса убирали вовремя, люди на реях не суетились, и якорь лёг ровно там, где Баранов сам велел бы встать. Кто бы ни стоял на шканцах, дело своё он знал.

— Довела, матушка Богородица, — Баранов стянул шапку и перекрестился. — Ну, теперь заживём.

Берег уже гудел: от складов бежали к пристани, сталкивали лодки, кто-то орал про амбары. Второе судно за месяц — по ситкинским меркам просто навигационный бум.

Шлюпка отвалила от борта, едва загремела якорная цепь. На гальку сошёл офицер — молодой, года двадцать четыре, тёмный от ветра, в шляпе, сдвинутой с гонором. Флотский гонор вообще виден издали, раньше лица.

— Лейтенант Сукин. «Елисавета» с Кадьяка. Судно цело, груз в сохранности, людей не потерял, — доложил он так, будто отдавал долг трактирщику.

Баранов подождал продолжения. Продолжения не последовало.

— Мы вас, Иван Андреич, ещё по осени ждали.

— Обследовал острова. Искал гавани для Компании. Погода стояла дурная, рангоут требовал починки.

Слова он ронял скупо, по одному, и вообще стоял с видом «как вы мне все надоели». Ох, не люблю я таких типчиков. Ох, не люблю!

— Где ж искали? Какие места описали?

— Изложу в своё время. Журнал на судне.

— Так пошлите за журналом.

— Александр Андреевич. — Сукин качнулся с пятки на носок. — Я корабль привёл. Не разбил, людей не поморил. Остальное — когда судовые дела позволят. Сейчас мне разгружаться и ставить команду на ремонт.

Дерзко. Но, зараза, по существу: корабль-то вон он, стоит. По здешним местам, где суда бьют о камни чаще, чем посуду, — уже характеристика.

Баранов проглотил и это. Куда денешься: других офицеров у Компании нет, других судов, считай, тоже.

— Ремонт — дело доброе. Судно к выходу готовить надо: граф с отрядом на материк пойдёт, дорога зимняя, спешная.

Сукин ожил. Повернулся ко мне, окинул взглядом — титул он в этом взгляде уместил куда-то между балластом и грузом пассажирским.

— Наслышан про ваш провиант, ваше сиятельство. Команде после перехода положено усиленное довольствие: работы на морозе, люди измотаны. Крупа крупой, а без рома на холоде матроса не удержишь. Здоровье людей — забота командира. Сколько бочек отпустите — распределю сам.

Вот так. Про рангоут — сквозь зубы, журнал — потом, а ведёрный счёт рому у него был готов, похоже, ещё до якоря.

— С ромом заминка, лейтенант. Ром в Ново-Архангельске не компанейский.

— А чей же?

— Мой. Весь, до последней бочки.

Сукин оглянулся на Баранова. Тот развёл руками.

— Компания, полагаю, выкупит потребное…

— Не выкупит. Ром — товар меновой, за него мех идёт. Переводить его на пьянки я не стану.

— Зерна дам, — вставил Баранов примирительно. — Рису, кукурузы, солонины. Только всё под запись: сколько, кому, под какую работу. Порядок таков.

— На судне распоряжается командир, — отрезал Сукин. — А не береговые сидельцы с ведомостями.

— Распоряжайтесь на здоровье, — сказал я. — Только сперва получите то, чем