Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

нечего! Я, признаться, внутрь и не заходил ни разу: я просто разговаривал здесь, во дворе, с этим мальчишкой. Он очень похож на моего умершего брата, я уже рассказывал господину оберст-лейтенанту!

Он надеялся, что если Андрюшка всё-таки внутри, пусть услышит, пусть поймёт по голосам, что идут с проверкой, и успеет хоть что-то. Выскользнуть в окно, например.

Дверь дома хоть и была плотно прикрыта, но замка на ней не висело. У Рудольфа ёкнуло: а вдруг Марфа сейчас дома? Ведь она не поймёт его предупреждений. Обрывая на этом свои сомнения, он первым поднялся по скрипучим ступеням крыльца и постучал.

Тишина.

— Что он творит? — хохотнул конвоир за спиной и отодвинул его плечом. — Он ещё и разрешения сейчас спрашивать будет, чтобы войти.

Он обошёл Рудольфа и толкнул дверь. Как запираться, здесь, видно, не знали вовсе: красть в доме было давно нечего, а того, кто захотел бы влезть, не остановил бы и тяжелый замок на проушинах.

Мозер вошёл последним. Переступая порог, он чуть повёл носом и поморщился: ему все время казалось, что русское жильё пахло чем-то нечистым. Брезгливый ефрейтор остался стоять в дверях.

В доме никого не обнаружилось. Солдаты взялись за осмотр жилища без всякой охоты.

Порылись в сундуке, переворошили тряпки, попинали лавку, заглянули за ситцевую занавеску, потом на печь, где темнела лежанка Андрюшки с тощей подушкой, потоптались посреди горницы.

Хайнц Мозер стоял у дверей и молчал. Он покусывал губу и старался ни на что не смотреть.

«Странный он всё-таки, этот Руди, — думал Мозер, косясь на одноклассника. — Он и в школе был странный. Тихий книжный червь, вечно себе на уме. Против Гитлерюгенда все ворчал, на сборы не ходил, отговаривался то подвернутой ногой, то заболевшей матерью. А теперь вот господин оберст-лейтенант связал одно с другим, и как-то оно всё складывается. И не в твою пользу, Руди. Как-то оно нехорошо складывается».

Рука Мозера сама невольно нащупала кобуру на поясе и тронула рукоять маленького «Вальтера», привезённого ещё из Штутгарта, из другой, довоенной жизни. А в голове, спокойно и раздельно, прозвучал голос командира: «Вы сумеете убедить одноклассника не делать глупостей. Даже если для этого придётся пустить ему пулю в лоб».

Рудольф стоял посреди горницы и изо всех сил не смотрел в один угол.

Там лежал на полу пёстрый домотканый половик. А под ним была крышка подпола. В Германии Рудольф привык к подвалам с лестницами и дверями, а лаз прямо в полу горницы впервые увидел только здесь и давно уже понял: во многих здешних домах есть такая яма для картошки и банок, и немецкий солдат может не сразу догадаться, что она скрыта под половиком.

Но половик лежал неровно, и между крышкой и полом чернела очень даже заметная щель.

Обычная щель, но Рудольфу сейчас показалось, что он в жизни не видел ничего заметнее и страшнее этой щели.

— А это что? — подал голос Мозер.

Он посмотрел туда же, на половик. На чёрную черту за ним.

— О! Там русские обычно провизию хранят! — оживился один из конвоиров и двинулся туда. Он откинул половик сапогом. Под половиком обнаружилась дощатая крышка с вбитым железным кольцом. — Ну, точно! У них это вместо подвала.

— А может, там есть чем поживиться? — с надеждой сказал второй и подошёл тоже.

Первый наклонился, взялся за кольцо и потянул. Крышка пошла вверх с долгим скрипом, и из чёрного квадрата дохнуло сырой землёй и прелью.

«Матрас. Там, внизу, на нарах, лежит этот матрас для раненого» — набатом колотилось в мозгу Рудольфа.

Конвоиры присели над лазом и посветили вниз фонарями. Два жёлтых круга заплясали по земляному полу, по пустым корзинам, по серому тряпью.

— Да нет, пусто, — разочарованно сказал первый. — Тряпьё только какое-то.

Они уже начали подниматься с корточек, и Рудольф было выдохнул, когда Мозер сказал:

— Надо проверить.

Оба конвоира обернулись на него с одинаковым выражением: чего тебе ещё?

— Тряпьё это надо проверить, — повторил Мозер. — И весь погреб. Раз пришли, осматривать надо всё.

«Он хочет знать, — понял Рудольф, глядя на бывшего одноклассника. — Не приказ он исполняет. Он для себя хочет знать, кто я такой на самом деле».

— Вот кому надо, тот пусть и проверяет, — резонно сказал первый. — Наше дело было прийти и посмотреть, а ковыряться в дерьме здешних крестьян приказа не было.

— А я все-таки спущусь, — вдруг заявил Мозер.

Конвоиры переглянулись и пожали плечами. Мозер решительно шагнул к лазу.

Полное ведро с помоями стояло у печи. Марфа, следившая за домом строго, выносила его в яму за огородом каждое утро. Каждое. Кроме сегодняшнего.

Другого выхода не было. И времени не было. Рудольф отступил в сторону, освобождая дорогу шедшему к подполу Мозеру, торопливо и услужливо сделал это, и ногу при этом поставил точно туда, куда приметил — и вот уже он будто бы неуклюже зацепил грязное ведро сапогом. Звякнув, оно качнулось и опрокинулось.

Серая жижа хлынула по полу широким веером: немалая часть пошла по сапогам стоявшего у крышки лаза Мозера, а другая половина, перелившись через край открытого проема, обрушилась вниз, в подпол. Больше всего досталось непонятному серому тряпью.

— Господи, Руди! — Мозер отпрыгнул, как ошпаренный, и затряс ногой. — Ты!.. Ты неуклюж, как всегда! Медведь! Ты обдал меня помоями от русских!

Он выдернул из кармана платок и, кривясь от отвращения, принялся оттирать голенище. Лужа медленно расползалась по половицам, подтекая под половик и пропитывая его, капая через край в чёрный квадрат. Снизу, из погреба, сразу потянуло кислой вонью.

— Прости, Хайнц… — Рудольф суетливо подхватил опустевшее ведро и поставил его на место. — Я не заметил… я сейчас всё…

— Не прикасайся ко мне!

Конвоиры у окна расхохотались в голос. Второй, сплюнув, философски заметил:

— Свинарник он и есть свинарник. Уходим, а? Дышать здесь нечем.

— Минуту, — процедил Мозер.

Он не ушёл. Зажав нос, он присел на корточки у края лаза, и посветил вниз ещё раз. Луч фонаря пополз по погребу по корзинам, Тряпьё так и лежало на досках, мокрое и серое. И казалось одинаковым. Рудольф стоял и не дышал.

Луч прополз в третий раз. Остановился на изголовье, где у Федотова была подушка. Недолго подрожал. И погас.

— Идём, — сказал Мозер и поднялся, брезгливо отряхивая колени, к которым на самом деле