Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

из этих старушек, а то и к нескольким, чтобы, так сказать, получить билет в высшее общество. То же относится и к гвардейским офицерам, едва надевшим эполеты, – очень важно понравиться аристократической старушке и ни в коем случае не вызвать ее гнев, поскольку она может испортить жизнь не только юному корнету, но и вполне влиятельному вельможе.

Так, высший свет еще помнит Настасью Дмитриевну Офросимову, которая имела чрезвычайно суровый нрав. Говорят, она даже бивала своих немолодых уже дочерей, оправдывая это тем, что у нее, дескать, есть руки, а у них – щеки, самим Богом для ее рук предназначенные. Сурова она была не только в семье, в обществе также не терпела никакой несправедливости и попрания приличий.

Как-то раз, сидя в театре, куда приехал и государь император, она вдруг увидела в соседнем ряду одного могущественного сенатора. Тут старушка Офросимова, недолго думая, засучила рукава, поднялась в рост, погрозила сенатору и громогласно объявила: «Берегись!» Сенатор побледнел, как смерть, и, верно, хотел испариться, но не сумел и так сидел дальше под общими насмешливыми взглядами.

Государь заинтересовался, что означает сия коллизия. Ему объяснили, что сенатора этого подозревают в том, что он взяточник. Развязку угадать нетрудно: вскоре незадачливый вельможа был отставлен со своего поста.

Зная все это, начинаешь понимать ужас грибоедовского Фамусова, когда он восклицает: «Ах! Боже мой! что станет говорить княгиня Марья Алексевна!» Ведь княгиня Марья Алексевна могла осрамить все фамусовское семейство в глазах высшего света, а то и – бери выше – самого государя.

Итак, аристократические старушки состояли в равных долях из воли, ума и разных чудачеств; одно досталось им от предыдущего столетия, другое было непременной частью их натуры. Так, дочь фельдмаршала графа Разумовского Наталья Кирилловна Загряжская, напуганная волнениями 1825 года, просила у знакомого молодого человека, чтобы он достал ей русского нюхательного табаку.

– Зачем вам, – спросил тот, – вы же изволите нюхать французский?

Загряжская отвечала, что русский табак ей нужен не для нюхания, а для самозащиты. Русский табак-де не в пример крепче французского. По убеждению Натальи Кирилловны, после восстания на Сенатской площади тьма тьмущая разных заговорщиков шаталась по улицам, выискивая, какое бы еще устроить безобразие. Вот на этот случай и был ею назначен табак: увидь Загряжская какое подозрительное лицо – тут же и насыплет этому лицу в бесстыжие его бельма крепкого русского табаку, который, может, не очень-то годен для нюхания, но чрезвычайно хорош для истребления разного рода карбонариев.

Способ этот стал известен среди других аристократических старушек, и, кажется, некоторые думали всерьез им пользоваться, хотя больше было таких, которые смеялись, да и сама Наталья Кирилловна часто смеялась над своими же чудачествами.

Итак, старушки не только производят приемы у себя дома, но появляются и на чужих балах. Одни об это время просто беседуют, другие танцуют, чаще всего – величественный и размеренный полонез. Правда, попадаются и такие, которые до гробовой доски мнят себя владычицами мужских сердец и беспрестанно кокетничают, стараясь привлечь к себе молодых людей. Но, говоря по чести, маскарад – не их епархия, тут торжествует молодежь. И даже если и проникнет сюда под маской старушка вольных нравов, ее мигом изобличат, пригласив на какой-нибудь скачущий вприпрыжку танец, с которым в силу возраста ни одна, даже самая злоехидная, старушка справиться не способна.

Нынешний бал у Фикельмонов был в самом разгаре. Полонез окончился, в ожидании вальса разгоряченные кавалеры увивались возле дам – в первую очередь тех, которые пользовались особенной популярностью. Одни кавалеры перепархивали из группы в группу, иные, напротив, хранили верность избранной маске, надеясь быть вознагражденными за свое рыцарское постоянство.

Вот, наконец, заиграл оркестр, грянула музыка, пары закружились в вальсе. Мгновенно сделалось тесно, и те, кто не танцевал, волей-неволей попятились к стенам, чтобы не попасть под танцующих, как под несущихся лошадей. Дамы в пышных платьях, чьи лица спрятаны были под масками, барышни на выданье, чьи наряды не могли скрыть ни прелестного гибкого стана, ни нежной кожи, кавалеры во фраках и плащах, некоторые тоже в масках, – все неслось, вращалось, устремлялось рекой по огромному залу, распадалось на ручейки и отдельные капли и снова стекалось к центру.

Вдруг в реке этой что-то дрогнуло, и пронзительный крик понесся по залу, отражаясь от стен. Река замерла, утих оркестр, пары распались, танцующие смешались, танцы встали.

Следом за первым криком раздался второй, третий, кто-то охнул. Сделалось тихо, толпа расступилась, образовав круг. Стало видно, что в самом центре круга, неловко подвернув ногу, неподвижно лежит на полу дама в черно-красном платье и маске бабочки. Рядом с ней с безумным видом стоял дрожащий старик лет пятидесяти, в правой руке он держал окровавленный нож.

– Матушка! – Из толпы вышагнул юноша с розовым румянцем во всю щеку, упал на колени, подхватил несчастную, поднялся на ноги, крепко держа ее в объятиях. – Матушка!!

Рука ее бессильно повисла, марая кровью юношу.

Рядом, словно еще одна фигура трагической скульптурной группы, стоял невысокий человек в крылатке, маске, шляпе и черном парике. Объятый дрожью, он молча глядел на убитую, но вдруг опомнился, шагнул назад и смешался с толпой.

Дамы и кавалеры, только что беззаботно кружившиеся в вальсе, окаменели перед лицом страшной трагедии. Дух убийства витал под высокими сводами, наводя на людей ужас и безотчетную тоску, словно кто-то открыл перед ними врата преисподней и стало окончательно ясно, что жизнь человеческая хрупка и ничего не стоит. Перед вратами этими, прямо в страшном пустом круге, стоял молодой человек, держа на руках мать, шагнувшую уже за роковую черту, из-за которой нет возврата. Он прижимал ее к себе, шептал что-то чуть слышно, пытался последним усилием удержать ее на этой грешной, но такой теплой и доброй земле.

Среди гостей тем временем произошло движение, и в круг вступил высокий господин лет тридцати с каштановыми бакенбардами и ямочкой на подбородке. Он взглянул на юношу, губы которого беззвучно вздрагивали, а по щекам катились слезы, и сказал ему мягко, но повелительно:

– Оставьте ее.

Затем, повернувшись к замершей от ужаса публике, прогремел, обращаясь к распорядителю:

– Ничего не трогать, из зала никого не выпускать!

Сквозь толпу уже решительнейшим образом проталкивался усатый обер-полицеймейстер Сергей Александрович Кокошкин, который, как оказалось, тоже явился на маскарад к Фикельмонам – в образе морского пирата.

Глава вторая. Загадочный надворный советник

Скандальное дело об убийстве в доме австрийского посла было поручено следственному приставу Аркадию Утицыну. На следующий же день Аркадий Филимонович явился в участок ровно в