Сельский лекарь - Данил Чернов

А потом он вышел на крыльцо с глиняной кружкой травяного взвара.

Сумерки сгустились, синие и прохладные. На небе высыпали первые крупные, незнакомые звезды — яркие, не похожие на земные созвездия. Алексей глубоко втянул ночной воздух, прислонился плечом к теплому бревенчатому косяку и прикрыл глаза.

И именно в этот миг, где-то в самой глубине груди, под ребрами, неслышно отозвалась тугая струна.

Это не было болью. Странный, тянущий гул — будто невидимая тонкая жила натянулась от его порога куда-то далеко на север, сквозь дремучие чащи, сквозь сотни верст чужих дорог и холодные мхи. Струна вибрировала, отдаваясь в ладонях сухим покалыванием, словно звала и окликала кого-то во тьме.

Алексей открыл глаза, посмотрел в темную глубину леса за ручьем и тихо выдохнул в сизый пар:

— Ну… приходите, коли надо. Места хватит. И каши на всех наварим.

Глава 1

Ночь на новом месте прошла глухо, без сновидений. Алексей поднялся еще до первых петухов — в ту серую, студеною предрассветную пору, когда туман от ручья только-только начинает наползать на межу, затягивая бурьян белесой стылой ватой.

Он полежал минуту с открытыми глазами, вслушиваясь в углы. Ни скрипа плах, ни мышиного шороха в пакле. В горнице стоял ровный, плотный дух сушеной мяты и остывающей печной глины. Сердце под ребрами ворочалось мерно, спокойно, словно хорошо пригнанный поршень на малых оборотах. Никакой одышки, никакой тупой ломоты в пояснице. Тело звенело сухой здоровой силой, требуя дела.

— Ну, с богом, Николаич, — шепотом бросил он в полутьму, откинул дерюгу и босыми подошвами опустился на выскобленный лиственничный пол. Плахи держали ночную прохладу, гладкие, без единой занозы.

Перво-наперво — студеная вода. Выйдя на крыльцо в одних холщовых портах, Алексей зачерпнул из колодезной бадьи ледяной влаги и плеснул на торс. Кожу ожгло так, что перехватило дыхание, зато остатки дурноты сдуло начисто. Обтерся жестким конопляным утирником, оставшимся от смолокура, натянул рубаху и взялся за печь.

Вчерашние угли в глубине пода еще теплились алыми искрами под слоем седого пепла. Алексей подгреб их кочергой, подбросил сухих смоляных щепок, дунул — и чистое пламя жадно лизнуло лучину. В чугунок пошли остатки вчерашней пшенной каши с мясом, на край шестка легли два толстых ломтя ситного хлеба с палец толщиной пластами свиного сала. Сало почти сразу зашкворчало, пустило прозрачную слезу, шибануло по избе жареным чесноком и дымком.

Позавтракал он не спеша, глядя в мутноватое оконце, за которым разгоралась заря: сначала белесая, потом налившаяся густым янтарным соком.

А дальше пошел труд.

Алексей приволок из сарая старую приставную лестницу. Сбита она была на совесть из двух еловых жердей с гранеными перекладинами, хоть и потемнела от дождей до свинцового отлива. Приладил к карнизу, полез на крышу.

Сверху тихоновская усадьба открывалась чисто, до последнего кола: заросший лебедой двор, повалившийся тын, за ним — полоса жирных лопухов, спускающаяся к каменистому быстрому ручью, а за ручьем сплошной стеной вставал дремучий ельник. Там, под сенью замшелых лап, угадывалась затянутая ольшаником колея старого, заброшенного тракта.

Алексей опустился коленями на шершавую дранку и взялся за скобель. Методично, полоса за полосой, сдирал въевшийся зеленовато-бурый мох, обнажая сухое дерево. Три доски на стыке конька сгнили в труху — ноготь уходил в рыхлую волокнистую массу, как в прелое масло.

— Под замену, — вслух решил он.

Спустился во двор, наколол топором свежих сосновых плашек из сухого штабеля у сарая, обтесал комли под ровный клин. Кованые четырехгранные гвозди входили в лиственничные стропила с коротким, упругим звоном: обух бил прямо, без отдачи в запястье. От запаха свежей сосновой смолы, перемешанного с утренней изморозью, приятно кружило голову.

К девяти часам утра, когда солнце начало припекать сквозь холст рубахи, у завалившегося плетня послышались грузные, мерные шаги.

Алексей, сидевший верхом на коньке с топором за поясом, глянул вниз. Через поваленные жерди перешагивал настоящий медведь: мужик саженной ширины в плечах, в кожаном прожженном фартуке поверх холщовой рубахи, с черной, как колесный деготь, лопатообразной бородой и закопченными до синевы кистями рук. В деревне такого не спутаешь — местный кузнец Сидор.

Рядом с кузнецом, волоча заднюю правую лапу и ступая с видимой надсадой, ковылял крупный кобель грязно-пегой масти с обвислыми ушами и глубокой грудиной — помесь гончака с волкодавом. Пес двигался боком, опустив хвост к самой пыли, из приоткрытых брылей капала густая, тягучая слюна.

— Здорово, коли не шутишь, — густым, утробным басом пророкотал кузнец, остановившись посреди крапивы и запрокинув бородищу. Глаза из-под нависших бровей глядели исподлобья, цепко и недоверчиво.

— И тебе не хворать, мастер, — Алексей перехватил тетивы лестницы, споро сошел по перекладинам и спрыгнул в траву. Отер тыльной стороной ладони пот со лба. — Сидором звать?

— Сидором. Староста плел, будто ты мастер по жиле и суставу. Матрёнину пеструху со света вытащил.

— Было дело. Газ стравили, рубец освободили, к вечеру жвачку зачнет.

Кузнец сплюнул темную слюну сквозь щербину в зубах, помолчал, оглядывая Алексея так, словно прикидывал толщину кричной полосы перед ковкой.

— Пеструха — трава пустая, бабья радость. А вот тут глянь, — Сидор мотнул подбородком на кобеля. Тот при звуке голоса хозяина глухо, жалобно взвизгнул и лег на брюхо прямо в дорожную пыль. — Буян мой. Первейший пес на кабана по всей округе. Три дня назад в волчьем логу на клыки секача напоролся. Белореченский зелейник смотрел вчерась. Сказал — бесовское поветрие в мясо вошло, надо каленым прутом до кости прожигать, чтоб дурную кровь выпалить. А ежели железом не трогать — к утру околеет.

Алексей медленно опустился на корточки в двух шагах от пса.

— Каленым железом, говоришь? — тихо переспросил он, глядя зверю в морду. — Ты б себе, Сидор, язык каленым прутом прижег, чтоб дурные слова не разносить.

Кузнец насупился, кулачищи размером с добрые наковальни сжались:

— Ты полегче на поворотах, лекарь. Я за Буяна этому коновалу серебряную копейку отвалил за науку.

— Ну так пойди и забери серебро, а коновалу в лоб закати, чтоб народ не морочил. Смотри сюда.

Алексей протянул руку тыльной стороной ладони вниз — не к носу, а к больной лапе, давая почуять дух пота, щелока и сосновой смолы. Пес утробно заурчал, обнажив желтые клыки, шерсть на загривке поднялась щеткой.

— Тихо, старик, тихо… — голос Алексея опустился до низкого, вкрадчивого рокота. Ни тени страха, только плотная, несокрушимая уверенность вожака. —