Сельский лекарь - Данил Чернов

Пальцы мягко легли на крестец, плавно скользнули вниз по бедру. Пес замер, шумно потянул ноздрями воздух, рычание заглохло. Почуял. Звери такое чуют сразу: рука не дрожит, зла не держит, берет мертво.

В паху и на внутренней стороне бедра темнела глубокая рваная рана длиной в ладонь. Края заплыли синюшно-багровыми валиками, из свищевого хода сочилась мутная серозная сукровица со сладковатым, тошнотворным духом гнили. Отек поднялся почти до самого брюха.

— Секач клыком пласт мяса сорвал и грязи набил, — Алексей ощупал края раны. Кожа была горячей, точно остывающий уголь. — Зелейник твой, небось, сверху коровяком или землей присыпал?

— Глиной с печной сажей затер, — буркнул кузнец уже без прежней спеси. В голосе мужика прорезалась неприкрытая бабья тоска по верному зверю. — Сказал, кровь закупорит.

— И запер гниль в кармане. Кабы ты его прожег, как этот недоумок советовал, поверх сепсиса ожог третьей степени устроил бы. Пес к полудню от болевого шока лапы бы протянул.

Алексей выпрямился, вытер ладони о сорванный пучок полыни:

— Заноси в избу. На стол клади.

— На стол?! — опешил Сидор. — Пес же поганый, нехристь! На стол грех!

— В грязи гнить — не грех, а на чистом дереве рану шить — грех? — усмехнулся Алексей. — Давай, Сидор, не разводи турусы. Держишь за скулы и за загривок. Держишь намертво, всей тушей. Дрыгнет лапой — сухожилие полосну, хромым на всю жизнь останется.

В избе Алексей работал без суеты. Из дорожного сундучка Тихона извлекли узкий ланцет — тонкий, с потемневшей шейкой, но из доброй булатной стали. На шестке печи уже стоял котелок с кипятком, куда Алексей щедро всыпал горсть каменной соли и ломаной ивовой коры. Прокалил лезвие в пламени лучины, остудил в крутом соленом отваре.

Сидор навалился всем своим пудовым корпусом на кобеля, запечатав морду корявыми лапищами. Пес хрипел, закатывая белки.

— Держишь? — коротко бросил Алексей.

— Держу. Режь.

Одним выверенным движением снизу вверх Алексей рассек спаявшийся край свища. Из кармана тугой струей брызнула густая зеленовато-желтая дрянь вперемешку со сгустками черной запекшейся крови. Кузнец судорожно втянул носом воздух и скривился от трупного духа, но хватку не ослабил ни на волос.

— Вот она, твоя «дурная кровь», — Алексей промыл полость горячим отваром через костяную трубочку, вымывая хлопья гноя до самого дна раневого мешка. Пальцами нащупал на дне что-то твердое, подцепил пинцетом — наружу вышел двухвершковый щепоть ольховой коры, вогнанный кабаньим клыком глубоко под фасцию. — Вот он, занозился. Нутро прело.

Пес перестал сучить лапами. Как только гной вышел и распирающее давление в тканях спало, Буян судорожно выдохнул, обмяк и уронил массивную голову прямо на доски стола.

Алексей ввел в свищ дренаж из вываренной холщовой ленты, густо пропитанной чистым березовым дегтем со свиным салом — чтобы края не слиплись раньше времени, — и туго стянул бедро широким отрезом выстиранного полотна.

— Всё. Снимай со стола.

Сидор бережно, словно малое дитя, сгреб кобеля на грудь, снес на ворох сухого сена в угол у запечья. Буян лизнул хозяина в закопченную щеку, затем медленно повернул нос к Алексею и слабо, но отчетливо стукнул хвостом по плахе пола.

Кузнец выпрямился, отер взмокший лоб рукавом и долго молчал, глядя на окровавленный нож на тарелке.

— Сколько возьмешь, Николаич? — глухо спросил он.

— С тебя — железо, — Алексей вымыл руки в корытце с щелоком. — Мне нужны скобы для стропил, костыли для тына, печные щипцы и три кованых крюка под матицу — траву вешать. Скуешь?

— К сумеркам приволоку, — отрезал Сидор, и в глазах его загорелась немая крестьянская верность. — И скобы дам, и навесы на калитку выкую новые, с коваными стрелами. А коновалу белореченскому я сегодня же хребтину перешибу, коли на торгу сыщу. За Буяна — век должен буду.

— Коновала не трогай, тюрьмы тебе не хватало, — усмехнулся Алексей. — Лучше псу через два дня повязку смени. Дренаж не дергай, пусть сукровица течет. Корми жидким овсяным взваром на мясном обрезе. Усек?

— Усек. Всё сделаю, как по писаному.

Когда кузнец ушел, ведя припадающего, но повеселевшего Буяна на веревке, день перевалил за полдень.

Солнце покатилось к верхушкам дальнего ельника. Воздух сделался прозрачным, колким, с отчетливым запахом первых заморозков. Алексей закончил перебирать конек, собрал во дворе щепу, аккуратно составил новый инструмент в сенях.

Хозяйство оживало. Дом перестал глядеть сиротой: на кровле желтела свежая смолистая плаха, двор был вычищен, из трубы ровно тянуло сизым березовым дымком. Деревня приняла его — сначала бабы, теперь кузнец. Завтра весть о Буяне дойдет до самого дальнего выселка.

Но к вечеру то странное, ноющее чувство под сердцем ударило снова.

Оно накатило внезапно, когда Алексей брал воду у колодца. Внутри, за самой грудиной, натянутая жила запульсировала немой, тянущей болью — будто кто-то звал из последних, угасающих сил.

И тянуло не со стороны села. Тянуло с севера. Из-за каменистого ручья, из темной чащобы заброшенного тракта.

Алексей поставил бадью на сруб, отер мокрые пальцы о порты и подошел к полусгнившему тыну.

Сумерки падали быстро, заливая ельник чернильной синью. Вода в протоке мерно журчала по гальке. И в этом усыпляющем шуме чуткое ухо лекаря различило посторонний шорох.

Хрустнула сухая ольховая ветка. Затем — прерывистый, натужный сип и глухой стон, перешедший в сдавленный предсмертный хрип.

В кустах на том берегу что-то с глухим плеском осело в мокрую осоку.

Алексей не раздумывал. Он перемахнул через жерди тына, не чуя холода налипшей росы, в три шага перелетел скользкий каменистый брод и раздвинул колючие ветви крушины.

На влажной глине, наполовину в воде, лежало тело.

В сгустившихся сумерках Алексей сначала принял ее за матерую волчицу: короткая дымчатая шерсть на руках и ногах, длинный, свалявшийся в репьях хвост, зажатый между камней. Но торс был девичий — худой, иссушенный голодом, прикрытый лохмотьями серого рабского холста с выжженным на ключице несмываемым клеймом: разорванным железным кольцом.

Из спутанных пепельных волос торчали прижатые к черепу треугольные уши. Одно было порвано пополам, запекшаяся кровь сваляла шерсть в черный войлок.

Но страшнее всего оказалась нога.

Правая голень была намертво стиснута массивным, ржавым капканом-волчатником с зубьями в два пальца толщиной. Кованые дуги смяли кость, зазубрины глубоко ушли в отекшую синюшную плоть. Она волокла эту пудовую дуру на себе, на брюхе, сквозь бурелом и валуны, сдирая ногти до мяса — пока сердце не сдало у самого ручья.

Она была без памяти. Веки вздрагивали, открывая полоску мутного белка, с потрескавшихся губ срывался беззвучный бред:

— Не… надо… хозяин… не бей…

Алексей опустился