Сельский лекарь - Данил Чернов

Пульс — частая, еле заметная нить, ударов под сто шестьдесят, лоб пылает сухим септическим жаром.

— Ну всё, серая, — негромко сказал он в стылую темноту, подхватывая ее под лопатки и прижимая капкан к своему бедру, чтобы железо не рвало рану на ходу. — Доползла. Больше никто не достанет.

Он поднял ее — легкую, как охапка сухого хвороста, пахнущую тиной, гнилой кровью и звериной тоской, — и понес через ручей к теплому отсвету своих окон.

Дверь вышиб ногой, вваливаясь в освещенную горницу.

Сухой, ядреный дух березового тепла и мяты мгновенно столкнулся с вонью, принесенной с болота: запахом стылой жижи, дохлятины и прелой волчьей шерсти.

Алексей осторожно опустил девушку на дубовый стол, подсунул под затылок свернутый рушник. Та даже не охнула — лишь дернула кончиком целого уха и надсадно засипела сквозь мелкие оскаленные зубы. Глаза оставались закрытыми, веки с белесыми ресницами мелко подрагивали от свирепой лихорадки.

— Потерпи, девка. Снимем сейчас хомут, — Алексей сбросил запачканную рубаху на пол, оставшись по пояс голым. От печи веяло жаром, пот сразу выступил на широких лопатках.

Первым делом — железо. Кузнец, который ковал эту снасть, толк в живодерстве знал: две массивные пластинчатые пружины из сырой полосы, круглые челюсти с шипами, впившиеся в кость над самой щиколоткой. Ржавчина въелась в живые волокна, края раны вспухли багровыми подушками, лапа ниже захвата была сизой, холодной как камень. Но когда Алексей надавил пальцем на центральную подушечку волчьей стопы — белесое пятно медленно, с трудом, но налилось розоватой кровью.

— Жива жила, — процедил он сквозь зубы. — Магистральная артерия не порвана, только зажата в тиски. Будем спасать.

Голыми руками свести такие пружины не сумел бы и Сидор: упругость полосы пудов на шесть, не меньше. Алексей шагнул в сени, приволок толстый дубовый кол от тына и моток смоленой веревки. Кол подсунул под основание пружины, опер конец о край столешницы и навалился всем весом груди и плеча.

Кол натужно затрещал. Пружина с визгливым сухим скрежетом пошла вниз.

— Пошла, родимая…

Не ослабляя нажима, Алексей свободной рукой захлестнул просмоленную бечеву вокруг сведенной полосы, завязал тройным узлом намертво. Перевел дыхание, смахнул предплечьем пот с бровей и повторил рычаг со второй стороны.

Когда обе пружины легли, челюсти ослабли. Теперь начиналось самое поганое: развести зазубрины так, чтобы не сорвать пласты мяса и надкостницу, к которым намертво прикипела ржавчина.

Алексей придвинул глиняный кувшин с теплым щелоком, щедро пролил сталь и рану, размягчая запекшуюся сукровицу. Взял граненый гвоздь, просунул между зубьев и плавным покачиванием, миллиметр за миллиметром, стал отделять металл от обнажившейся кости.

Ткани отозвались влажным хлюпаньем. Девка под его руками внезапно выгнулась дугой, из горла вырвался хриплый, утробный клекот. Тело свело судорогой. Когтистые пальцы полоснули по дубовой плахе, оставляя глубокие светлые борозды. Спутанная серая грива разметалась, и в слепом болевом беспамятстве она щелкнула челюстями, целя ему в предплечье.

Алексей даже не отшатнулся — он просто опустил мозолистую ладонь ей на лоб, припечатав затылок к холсту, а второй рукой прижал к столу колено здоровой ноги:

— Лежать, дура. Лежать, говорю. Свои.

Голос лег ровно, как удар обуха — без злобы, но с такой тяжелой, давящей силой, какая бывает у старых земских коновалов.

Волчица дернулась раз, другой, попыталась скалить клыки, но уперлась в его прямой, спокойный взгляд. Желтые, расширенные до черноты зрачки на миг поймали его лицо. Она шумно втянула носом воздух, почуяла дух дегтя, мыла и отсутствие страха — и обмякла, уронив язык набок. Мышцы отпустило.

Алексей дожал рычаг. Ржавые зубья с чавканьем вышли из раны. Кованая дура с глухим металлическим стуком грохнулась на пол, мазнув по половице черной жижей.

— Половина дела, — шумно выдохнул он.

На голени открылось крошево: обе кости — и большая, и малая — были раздроблены, но, к счастью, без торчащих наружу осколков. Капкан сработал прессом, раздавив надкостницу и превратив мышцы в кашу. Дно раны затянуло серо-зеленым салом с мерзким гнилостным запахом.

Медлить было нельзя. Пойдет антонов огонь выше колена — ногу придется снимать пилой под самый корень, а такой резекции истощенное тело не перенесет.

Алексей снял с пода чугунок с кипяченым взваром коры ивы и дуба, куда бухнул две пригоршни соли. Вода парила, остыв до той черты, когда еще терпит рука. Намочил полотняный лоскут и принялся вымывать сукровицу.

Он не щадил ее, вытягивая щипцами крупицы речной тины, щепу и лохмотья отмершей фасции. Девушка лишь мелко дрожала, закусив губу до сукровицы, но больше не огрызалась — только хвост, облепленный сухими репьями, мерно и бессильно бил по краю плахи.

Когда из глубины показалась алая венозная кровь, Алексей облегченно сплюнул:

— Живой ток. Молодец, терпишь.

Он обсушил края чистой ветошью, густо залил нутро раны березовым дегтем пополам с топленым гусиным салом — проверенным крестьянским снадобьем, глухо отсекающим воздух от гнили. Деготь зашипел на воспаленной плоти, вставая плотной блестящей пленкой.

Следом — лубок. Из сухого березового полена Алексей скобелем быстро настрогал четыре упругие лучины в полпальца толщиной. Обложил голень поверх сухого мха-сфагнума, припасенного смолокуром на чердаке — мох пах болотом и пил влагу как губка. Сверху туго, виток к витку, замотал все длинной полосой вываренного полотна от самой щиколотки до сустава.

Получилась монолитная повязка, державшая кости мертво, без малейшей подвижки.

— Ну вот и ладно. До свадьбы зарастет, коли кость не сгниет.

Алексей перевел дух, глянул на нее. Девка дышала часто, мелко, точно загнанная в насте борзая. Губы побелели от струпьев. Тело высохло до предела: ребра проступали сквозь кожу решеткой, ключицы торчали острыми углами. Рабский балахон истлел до дыр, открывая старые рубцы от сыромятного кнута на пояснице.

Он взял нож и аккуратно срезал эти истлевшие лохмотья, оставив одну набедренную повязку. На правом предплечье бугрился черный рваный рубец — клеймо каторжных копей или гладиаторских загонов.

— Откуда ж тебя черти принесли?.. — вполголоса покачал он головой.

Принес таз с теплой водой, намылил кусок едкого зольного мыла и начал бережно смывать с нее болотную жижу, дорожную грязь и запекшуюся кровь. Мыл так, как обмывают чумных жеребят — без жалости, но твердо. Выбрал пальцами репьи из хвоста, промыл разорванное ухо, густо замазал тем же дегтем.

Когда сошла грязь, оказалось, что шерсть на предплечьях и голенях — серебристая, дымчатая, мягкая, а лицо тонкое, почти человеческое, если бы не широкие скулы да хищный разлет бровей. Девчонке от силы лет двадцать. Совсем молодая волчица, брошенная