Сельский лекарь - Данил Чернов

Закончив обмыв, Алексей сгреб ее на руки. Тело оказалось легким, как сухая вязанка хвороста — от силы три с половиной пуда чистого веса, одни жилы да суставы.

Он перенес ее на нары, опустил на душистую перину из сухого сена, прикрыл грудь холщовой простыней, а поверх накинул овчинный тихоновский тулуп, пахнущий овчиной и сухой полынью.

Девушка прерывисто вздохнула, инстинктивно вжавшись щекой в густую шерсть. Уши беспомощно прижались к затылку, дыхание мало-помалу выровнялось, сделалось глубже.

— Поить надо, — напомнил себе Алексей.

При таком жаре нутро сгорает за сутки. Он нацедил в глиняную плошку теплого взвара из смородинового листа с ромашкой, бросил щепоть соли для удержания влаги и капнул ложку липового меда.

Присел на край нар, осторожно приподнял ее голову за шею:

— А ну, серая, глотай. Давай, по капле.

Поднес край плошки к потрескавшимся губам. Она сначала дернулась в бреду, отворачиваясь, но капли сладковатой воды омочили язык. Горло свело судорогой. Звериный инстинкт сработал сам: она прижалась губами к глине, жадно, со всхлипом сделала три больших глотка и закашлялась.

— Тише, захлебнешься, — Алексей отвел плошку, дал ей продышаться и споил остаток.

Опустив ее голову обратно на сенную подушку, он приложил ладонь к ее лбу. Жар стоял крепкий, но пульс под челюстью стучал ровнее, ушла та страшная, рвущаяся нитка, которая грозила скорой остановкой.

За окном окончательно легли сумерки. Осенняя ночь навалилась на хутор глухой, бездонной тишиной, лишь ручей за ольшаником монотонно ворочал гальку да в трубе тихонько посапывал сквозняк.

Алексей вымыл столешницу с песком, вынес во двор и плеснул в крапиву мутный таз, подобрал капкан и зашвырнул пудовую ржавую железку в самый дальний угол сарая — чтоб глаз не мозолила.

Вернувшись, бросил в топку два лиственничных кругляка — эти будут держать жар до рассвета. Придвинул к нарам широкую лавку, засветил глиняную плошку с салом и сел рядом.

Спать он не ложился. Переломный час наступает под утро: если удержит сердце и почки вытянут гнилостный яд — станет жить.

Он достал из кармана зернистый брусок, нож смолокура и принялся мерно править лезвие. Шуршание камня по закаленной стали шло по избе мягко, успокаивающе.

В горнице было тепло, пахло дегтем, травой и сосновым духом от залатаной крыши. И в этом мерном крестьянском тепле раненая волчица на нарах впервые за много лун спала не чутким сном загнанного зверя, а глубоким, исцеляющим сном существа, за спиной которого встала надежная мужская рука.

Глава 2

Около четырех утра лихорадка пошла на приступ.

Глиняная плошка на краю лавки чадила тонкой струйкой серого дыма, освещая горницу тусклым, дрожащим кругом. В тишине избы внезапно раздался сухой, прерывистый всхлип. Девка на нарах забилась, засучила здоровой ногой, сбивая овчинный тулуп. Спутанные пепельные волосы разметались по шуршащему сену, из пересохшей глотки вырывался сдавленный, хриплый скулеж:

— Не достать… цепь короткая… пусти, надсмотрщик, пусти…

Алексей отложил брусок с ножом, шагнул к нарам и прижал ладонь к ее виску. Кожа пылала, сухая, словно нагретая печная заслонка. Мышцы на впалом животе девушки ходили ходуном, уши прижались к черепу так плотно, что казалось, их срезали под корень, а пальцы с темными когтями отчаянно скребли льняную простыню.

— Ну-ка, тихо, — Алексей опустился на край нар, мягко перехватил ее костлявые запястья, скрестил их у нее на груди и накрыл широкой ладонью, не давая полосовать кожу когтями. — Тихо, серянка. Отпустила цепь. Нету больше надсмотрщика. Дома ты.

Она рванулась с неожиданной для истощенного тела слепой яростью, зашипела, оскалив мелкие острые клыки, но выломать пальцы из его захвата не смогла. Его руки держали ее как кузнечные клещи — мертво, надежно, но без лишней муки.

Свободной рукой он нащупал полотняную тряпицу, макнул в стоявший рядом ушат со студеной колодезной водой, слегка отжал и положил ей на пылающий лоб, захватив основания горячих треугольных ушей. Протер впалые щеки, мокрую от жара шею.

Холодная влага остудила воспаленную кожу. Волчица дернулась еще раз, шумно втянула носом воздух, пахнущий березовой сажей и солью, и замерла. В горле ее что-то негромко щелкнуло, клокочущий рык спал, перейдя в частое, прерывистое дыхание.

— Вот так. Вот умница, — монотонно, вполголоса бубнил Алексей, не отпуская ее рук. Он держал правильную интонацию — тот самый усыпляющий, тягучий напев, каким успокаивают взмыленную кобылу в ночную грозу. — Дыши ровно. Сердце у тебя крепкое, вывезет. Дождь прошел, печь теплая. Спи давай.

Он сидел так добрых полчаса, чувствуя, как под пальцами постепенно стихает бешеная, судорожная дрожь. Наконец кризис переломился: кожа на висках увлажнилась, покрылась обильной, спасительной испариной. Жар пошел на спад. Дыхание сделалось глубоким, мерным. Девка всхрапнула во сне, уткнулась носом в овчину и затихла.

Алексей осторожно убрал руки, поправил мокрый лоскут на ее лбу, заглянул под лубок. Пальцы лапы оставались теплыми, отека выше берестяных шин не появилось, полотно повязки оставалось чистым и сухим — деготь держал оборону, зараза внутрь не прорвалась.

— Выкарабкаешься, волчья морда, — тихо хмыкнул он.

В избе начало сереть. Сквозь пузырчатые оконные стекла просочился холодный предрассветный свет. За ручьем, в ельнике, свистнула первая птица. Где-то далеко, на том конце деревни, хрипло пропел кузнецов петух.

Спать больше не тянуло. Алексей потянулся, размял затекшие плечи, ополоснул лицо ледяной водой из таза и принялся за дело.

Истощенному зверю пустое пойло было ни к чему: раздробленным костям и сожженным лихорадкой жилам требовался плотный строительный клей. Алексей достал из сеней свиной мосол — массивную мозговую кость с остатками хрящей и полосками мякоти. Положил на плаху, одним точным ударом обуха расколол кость вдоль, обнажив желтый, студенистый жирный мозг.

Опустил обломки в чугунок, залил тремя ковшами колодезной воды, бросил щепоть каменной соли, головку лука прямо в золотистой шелухе — для цвета и духа — и пяток сушеных можжевеловых ягод, найденных в пучках у Тихона.

Чугунок встал в самое устье печи, на тлеющие березовые угли. Вода зашумела, по избе поплыл плотный дух вареного костного навара — клейкого, сытного, способного поднять с постели любого доходягу.

Солнце поднялось над верхушками дубов, когда на нарах послышался шорох.

Алексей сидел за столом, нарезая ломтями вчерашний ситный хлеб. Услышав шорох, он не стал резко оборачиваться, чтобы не пугать зверя, а лишь поднял глаза.

Девка очнулась.

Она сидела, прижавшись спиной к беленой стенке печи. Овчинный тулуп сполз до пояса, открывая худые острые лопатки и черный рубец рабского клейма. Пепельные уши стояли торчком, нервно подрагивая и ловя звуки: треск полена в