Сельский лекарь - Данил Чернов

Похлебка разошлась по жилам сытой истомой. Лиска выпила терпкий взвар до капли, покорно подставляя губы под край кружки. Янтарные глаза ее начали слипаться, уши обвисли мягкими треугольниками. Раздробленная кость требовала сонного покоя.

— Спи, серянка, — Алексей натянул тулуп ей до плеч и слегка потрепал затылок между ушами.

Шерсть там оказалась шелковистой, тонкой. Лиска от прикосновения вздрогнула, но не отшатнулась — напротив, чуть подалась навстречу его широкой ладони, тихо и хрипло выдохнув сквозь зубы. Через минуту дыхание ее выровнялось: девка провалилась в глухой сон.

Алексей притворил заслонку печи и взялся за подпол.

Люк из двух плах мореного дуба сидел плотно. Алексей подцепил кольцо, уперся ногами в половицы и рванул вверх. Дерево крякнуло, из зева пахнуло погребным холодом, прелью и сухим песком.

Он запалил лучину и спустился по дубовым ступеням.

Подпол Тихон выложил диким плитняком на известке — сухо, воды на дне не было. Часть припасов, конечно, сгнила: мука в туесах обратилась в серый камень, куча брюквы рассыпалась плесенью. Но смолокур был мужиком запасливым. В дальнем закроме отлично перезимовала репа. Рядом стоял дубовый бочонок, залитый смолой по уторам. Алексей сковырнул смолу, приподнял клепку: в нос ударил ядреный дух соленых груздей со смородиновым листом и укропом. Грибы лежали под гнетом — белые, мясистые, чистые.

— Не пропадем, — хмыкнул Алексей. — Соль есть, гриб есть, коренья найдутся.

Он набрал в чашу репы, зачерпнул ковш груздей и выбрался наверх, задвинув крышку на место.

Солнце клонилось к дубам, когда со двора послышался бабий голос:

— Николаич! Живой ты там, лекарь? Аль угаром прибило?

Алексей вышел на крыльцо.

У калитки стояла Матрёна в ситцевом платке по самые брови, с кринкой и берестяной кошелкой. За ее подол держался конопатый мальчонка лет пяти в длинной рубахе.

— Здорово, Матрёна. Чего шумишь? Как корова?

— Да перекрестись ты, Николаич! — баба радостно затараторила, махая рукой. — Пеструха в полдень жвачку пустила! Стоит в закутке, хвостом хлещет, сено сухое гребет — за ушами пищит! Молока пока полдойника сцедила, жидковато, но вымя мягкое! Я вот тебе топленого молочка приволокла и яиц десяток. Свежие, утренние!

Она сунула ему кошелку и теплую глиняную кринку. Мальчишка уставился на Алексея круглыми глазами.

— Спасибо за гостинец, хозяйка. Завтра корову в стадо еще не пускай. Сена давай вволю, а пойло вари теплое, с отрубями. К послезавтра совсем оправится.

— Уж как я рада, — закивала баба, а сама цепким глазом окинула крыльцо, свежие столбы забора и приоткрытую дверь сеней. Ноздри Матрёны дрогнули: она почуяла деготь, сырую шерсть и жилое тепло. — Обживаешься, гляжу? Один-то справляешься? Изба у Тихона добрая, да бабьих рук просит. Небось, портянки сменить не на что, всё в дорожном ходишь?

Алексей усмехнулся про себя и тут же уцепился за повод:

— Рук не хватает, это верно. С полотном беда. Бинты крутить надо, компрессы скотине ставить, а из ветоши — два рушника. Нет ли старья какого? Рубахи драной, сарафана поношенного? На перевязки пустить да под больного зверя подстелить.

Матрёна всплеснула руками:

— Господи, да разве добра жалко?! У меня от золовки два сарафана холщовых лежат да рубахи с протертыми локтями — на дерюжки берегла. Я Микитке накажу, он к сумеркам тюк приволочет! И мыла кусок дам, на сале вареного, со щелоком!

— Поклон за это, Матрёна. Сочтемся. Если скотина занедужит — приходи в любое время.

К вечеру Микитка приволок обещанный тюк, крикнул с порога: «Батька велел передать, завтра кузнецова мерина глянуть надо, засекся!» — и умчался обратно.

Алексей занес сверток в горницу. Запалил свечу, подошел к нарам. Лиска сидела, поджав колени, уши настороже.

— Смотри, какое приданое тебе обломилось, — Алексей разрезал веревку.

Из полотна показались две просторные рубахи из плотного льна, широкий сарафан и брусок темного сального мыла, твердого как кремень.

Лиска вытянула шею:

— Это… кому?

— Тебе. Не в тулупе же сидеть. Давай смывать рудничную грязь да болотную тину. Во дворе студено, мыться будем здесь.

Он натаскал из котла горячей воды, разбавил студеной в деревянном корыте, придвинул к нарам. Взял лоскут, намылил до серой щелочной пены.

Лиска глядела на воду со страхом, прижав хвост. Для нее мытье означало либо ушат ледяной жижи на морозе под зуботычины, либо топь.

— Сама сможешь грудь и шею обмыть? — спросил Алексей, отвернувшись к шестку.

— Сама… — шепнула она.

Она сползла к краю, опустила руки в воду, шумно втянула пар и принялась торопливо тереть шею, ключицы, ребра. Вода темнела, смывая въевшуюся угольную пыль и болотную прель.

Когда дошло до лопаток и хвоста, она зашипела: сломанная нога не давала повернуться.

— Дай сюда, — Алексей забрал мыльный лоскут. — Сиди смирно.

Его ладони прошлись по ее спине. Он мыл ее основательно, словно чистил скребницей доброго коня: смывал грязь, осторожно обходил багровые рубцы от кнута, вымывал густую шерсть на загривке и хвосте.

Лиска сначала сжалась, ожидая тычка. Но руки лекаря были твердыми, теплыми и лишенными дурного умысла. Мышцы ее обмякли. Она уронила лоб на руки, уши поникли, а из горла вырвался тихий, вибрирующий рокот чистого телесного покоя.

— Вот так-то лучше, — Алексей окатил ее теплой водой из ковша, отжал хвост, насухо вытер рушником. — Одевайся.

Он помог ей продеть руки в рукава холщовой рубахи. Полотно легло свободно, закрывая колени и лубок до пальцев. Пахло от ткани речной свежестью и сухой травой. Лиска погладила шершавый лен, пальцы ее мелко вздрагивали.

Она подняла глаза — чистые, в которых сквозь капли воды дрожал огонек свечи:

— Алексей…

— Чего тебе?

— Я… никогда чистое не носила. С детства, как клан вырезали. Всё обноски с мертвых…

— Привыкай. Ложись на сено, остывай. Ужинать пора.

На ужин пошла свежая репа, порезанная толстыми кругляшами и обжаренная на чугунной сковороде в сале до коричневой корочки, разбитые туда же яйца и миска крепких соленых груздей.

Ели молча. Лиска уже не хватала куски когтями — она держала деревянную ложку, осторожно зачерпывая желтую поджарку. Соленый гриб на хлебе она съела пальцами, с наслаждением жмурясь на хрустящую мякоть.

Ночь за окном встала плотная, морозная.

Алексей сидел у печи, чинил старую сбрую Тихона для завтрашнего осмотра мерина. Лиска спала на нарах, подложив ладонь под щеку. Пепельные уши изредка подергивались, но хвост покоился смирно.

В избе стояло сухое тепло, тихо стреляли поленья. Первый кол был вбит: рана очистилась, тело отогрелось, и под лиственничной кровлей зарождалась невидимая, несокрушимая защита человеческого крова.

Глава 3

Утренний заморозок посеребрил траву во дворе