Сельский лекарь - Данил Чернов

на ногу ковал, — отрезал Алексей. Голос прозвучал глухо и жестко, словно обух по мерзлой колоде. — А у Корнея в башке одна забота: чтоб подать сходилась и скотина не дохла. Сиди, лук дочищай. Засов опусти. Скоро буду.

Он накинул суконный кафтан и зашагал к селу.

Усадьба старосты стояла в самом сердце Белоречья — крепкая, обнесенная тыном из дубовых кольев. В просторном дворе, пахнущем навозом, сухим ячменем и запаренной дробленкой, высились два рубленых амбара на каменных столбах.

Сам Корней Тимофеевич сидел на крыльце пятистенка, уперев локти в колени, и сапожным шилом чинил уздечку. Рядом на ступеньках грелся серый толстый кот.

Увидев гостя, старик головы не поднял — только косматая бровь дернулась:

— Здорово, лекарь. Слыхал я, Сидоров конь по двору без припадания ходит. Кузнец теперь на тебя молиться готов.

— И тебе не хворать, Тимофеич, — Алексей подошел к крыльцу, положил руку на перила. — Жеребец справный, копыто чистое. Жить будет.

Староста отложил уздечку, выпрямил спину с сухим хрустом в пояснице и вперил в Алексея свой единственный цепкий глаз:

— Дело доброе. Только ты ко мне не за спасибо пришел, Николаич. Глаза больно прямые. Говори, чего стряслось? Изба у Тихона течет, аль обидел кто?

— Изба крепкая. Разговор есть, Корней. Не для деревенских ушей.

Старик прищурился, оглядел двор, махнул шилом в сторону амбаров:

— Микитка с бабами на гумне зерно веют, до сумерек не придут. Садись на лавку, выкладывай. Чего мнешься, как тать в дубраве?

Алексей сел рядом на ступеньку, вытянул ноги в пыльных сапогах:

— Прибилась ко мне девка. Позавчера, впотьмах. Из ельника через ручей выползла к плетню.

Староста даже глазом не моргнул — только пальцы на уздечке замерли.

— Девка, говоришь… — протянул старик, сдувая соринку с колена. — А Матрёна-то сорокой стрекотала: дескать, Николаич сарафаны выпрашивал, мыло да холсты… Я думал, ты под корову дерюгу готовишь, а ты бабу в избу завел? Быстро ты, парень, корень пускаешь.

— Не баба она мне, Корней. Подранка лечу. Зверолюдка она. Волчьей породы, с юга ушла. Лапа в капкане браконьерском была зажата, кость в крошево, ржавчина до надкостницы дошла. Я железо сбил, лубки навязал, жар снял. Сейчас на костыле по избе ковыляет, горох перебирает.

Корней Тимофеевич положил шило. Лицо старика потемнело, лоб собрался в угрюмые складки. Он полез за пазуху, достал кисет с самосадом, оторвал лоскут серой оберточной бумаги, свернул цигарку и чиркнул кремнем.

Сизый едкий дым поплыл над двором.

— Зверолюдка… — глухо буркнул староста, глядя поверх тына на еловую стену. — С юга? Стало быть, с клеймом?

— С клеймом. Кольцо разорванное на плече выжжено.

Старик смачно сплюнул в пыль:

— Вот же нелегкая тебя дернула, Николаич… Ты соображаешь, какую беду на волость тянешь? На юге за беглых каторжников головы рубят! Ежели сюда баронский тиун заявится да пронюхает, что на общинной земле укрывают беглое тягло…

— Погоди скрипеть, Тимофеич, — спокойно перебил Алексей. — Давай по-мужицки раскинем, без бабьего воя. Ты сам когда баронского тиуна в глаза видал?

Корней почесал прокуренным пальцем нос:

— На позапрошлый Спас приезжал. Подать забирал.

— И много ему дела было до того, кто у смолокура за печкой сидит? Ему подать нужна: рожь, топленое масло, сухие белые грибы да серебро в казну. Так?

— Так-то оно так… — неохотно процедил старик. — Да ведь ловчие…

— Какие ловчие, Корней?! Отсюда до рудников — три недели конного пути по гатям и перевалам! Кому сдалась тощая, полудохлая девка с перебитой лапой? Ловчим за нее трех медных грошей не выручить, дорогу не окупят. Она сюда ползла не грабить — спасалась. Зло там осталось, за хребтом. А здесь — твоя земля. Твоя волость.

Староста затянулся, выпустил дым ноздрями, смерил Алексея долгим, свинцовым взглядом:

— Складно звонишь, Николаич. Язык у тебя как у волостного писца. Только закон господский никто не отменял: всякая душа в селе должна быть сочтена. Бродяг держать не положено. Спросят меня: кто такова? Откуда взялась?

— А ты ответь правду, только по уму, — Алексей подался вперед. — Впиши ее в общинную книгу как подворную работницу при лечебной избе. Ученица лекаря. Имя — Лиска. Роду нет, сирота из вольных степей. Найдена в лесу при смерти, спасена общинным врачом, отрабатывает уход за скотиной и сбор корней.

Корней Тимофеевич хитро прищурился, в глазу блеснула крестьянская искра:

— Ученица?.. Ишь, голова… А подать за лишний рот кто платить станет? За нее же подушный оклад пойдет по осени! Медяк в казну отдай, да общинную долю отсыпь! С меня барон три шкуры спустит, коли недоимка выйдет!

Алексей усмехнулся. Торг пошел в верное русло.

— Подать за нее я сам закрою. Из тех денег, что за лечение господских коней возьму, когда слух пойдет. Это раз.

— А два? — старик навострил ухо.

— А два, Корней Тимофеевич: твой племенной хряк в дальнем закутке третий день хрипит. Я по звуку слышу — задыхается боров, глист легочный в трахею полез. Если не тронуть — к покрову сдохнет, останешься весной без опороса. Я его завтра на ноги поставлю. И до самой весны всю твою личную скотину — овец, свиней, молодняк — держу под глазом задаром. Ни гроша не спрошу.

Староста замер с цигаркой у губ.

Во дворе повисла густая тишина. Было слышно, как на запруде шумит вода и лениво квохчет курица в крапиве. Хряк у Корнея действительно был гордостью двора — чистопородный вепрь, купленный за три золотых на ярмарке, и старик уже три ночи не спал, слушая, как давится в хлеву пудовая туша.

Корней затушил окурок о ступеньку. Посмотрел на кота, потом на руки Алексея, способные и брюхо корове проколоть, и кость зверю собрать.

Такой лекарь для села — чистое золото. Если привязать его к земле, к срубу, да еще бабой стреножить — никуда он не уйдет. Будет сидеть на хуторе, скот беречь, мужиков выручать.

— Ну и язва ты, Николаич… — протянул Корней, качнув головой, но во взгляде уже светилось сухое мужицкое уважение. — Всю подноготную пересчитал.

Он поднялся, отряхнул портки:

— Пошли в избу. Достану книгу.

Они вошли в горницу, пахнущую воском и сушеными яблоками. Староста вынул из ларца толстую тетрадь в переплете из свиной кожи, макнул гусиное перо в сажу:

— Как звать, говоришь?

— Лиска. Пиши: помощница лекаря, приписана к двору смолокуровой заимки под поруку Алексея Николаевича.

Скрип пера по серой бумаге прозвучал сухо и веско. Старик вывел корявые буквы, присыпал строчку речным песком, сдул лишнее и достал массивную медную печать. Плюнул на разогретый сургуч и с хрустом припечатал волостной герб — колос и