Сельский лекарь - Данил Чернов

Воздух звенел такой прозрачностью, что дальние сосны на холме казались вырезанными из кровельного железа. Дым из трубы усадьбы деда Тихона поднимался ровным, плотным белым столбом строго в зенит — верная примета долгой, сухой и ясной поры.

Алексей поднялся за час до рассвета. Первым делом проверил Лиску: рука легла на шею под пепельными волосами. Кожа хранила утреннюю прохладу, была чуть влажной от спавшего жара, пульс под пальцами шел размеренно, без лихорадочной чечетки. Девушка спала глубоко, подвернув хвост под колена, кончики ушей изредка вздрагивали, ловя далекий перестук дятла на сухостое за ручьем.

Он растопил печь, поставил чугунок со вчерашней кашей на шесток, налил в глиняную плошку кипятка, бросив туда добрую щепоть сушеной душицы.

Когда Лиска открыла глаза — чистые, без лихорадочной мути, с отчетливыми узкими зрачками в янтарной радужке, — Алексей уже был одет в чистую льняную рубаху, поверх которой натянул плотный кожаный жилет смолокура.

— Проснулась, работница? — он присел на край нар, протягивая кружку с парящим взваром. — Пей давай. Сегодня день важный: я в деревню ухожу, к кузнецу. Коня глядеть надо.

Лиска, только потянувшаяся к глиняному боку, замерла. Пальцы судорожно сжались на полотне рубахи, пепельные уши мгновенно легли назад, вжимаясь в шерсть на затылке. В глазах плеснула серая муть застарелого страха:

— В деревню?.. Ты… старосте скажешь? Ловчих позовешь?

Алексей даже не поморщился — природу этого страха он знал насквозь. Битое животное не верит человеческому добру сразу; ему нужны недели, чтобы перестать ждать свиста кнута за каждый кусок хлеба.

— Дура ты, Лиска, хоть и с ушами, — спокойно, без злобы уронил он, взял ее костлявую руку и вложил в ладонь теплую кружку. — На кой черт мне твои ловчие? Чтобы забор поломали и в избу навоза нанесли? Сказал же: кузнецов жеребец захромал. Кузнец мне навесы ковал, теперь моя очередь долг закрывать.

Она смотрела снизу вверх, губы мелко подрагивали, пар от взвара щекотал заостренный нос:

— А если… придут? Пока тебя нет?

— Не сунутся, хутор на отшибе. Но береженого бог бережет. Я дверь снаружи на кованый крюк накину, а ты изнутри засов дубовый опусти. Знаешь, как брус ходит?

Лиска медленно кивнула.

— Вот и ладно. Опустишь запор — и сиди тихо, как мышь под веником. Горох перебирай, кашу ешь, печь я перекрыл, угара не будет. Если кто чужой постучит — голос не подавай, собакой не лай. Я к полудню обернусь. Поняла?

— Поняла… — выдохнула она, и кончик хвоста под овчиной несмело вильнул по сену. — Я… ждать стану, Алексей. Засов опущу.

— Вот и умница. Держи миску.

Он подождал, пока она задвинет за ним массивный дубовый брус, проверил крепость запора снаружи, навалившись плечом — дверь стояла монолитно, не шелохнувшись, — и зашагал по подмерзшей колее в сторону Белоречья.

Морозный воздух щипал ноздри. Сапоги мерно хрустели по заиндевевшей полыни.

Кузница стояла на противоположном краю деревни, у самой запруды, где шум падающей воды заглушал железный звон. Воздух здесь был плотным, пахнущим едким чадом древесного угля, печной окалиной и пережженным салом, в котором калили инструмент. Из распахнутых створ вырывались снопы багровых искр: Сидор в одном кожаном переднике на голый торс осаживал на наковальне массивный лемех плуга, орудуя ручником так споро, словно держал в кулаке березовую ветку.

Рядом, привязанный к коновязи, переступал с ноги на ногу костистый ломовой битюг вороной масти — с густыми щетками на бабках и широким, как русская печь, крупом. Конь натужно храпел, закладывал уши и то и дело поджимал левую заднюю ногу, не решаясь опереться на подкову.

Буян с перевязанным чистым холстом боком лежал у порога на куче сухого шлака. Увидев Алексея, пес привстал, вильнул купированным хвостом и утробно, басовито гавкнул, встречая человека.

— Здорово, Сидор! — окликнул Алексей, перешагивая через кучу кричного лома.

Кузнец опустил молот на наковальню, отер рукавом закопченный лоб и осклабился в черную бороду:

— А, Николаич! Легок на помине! Глянь на этого черта вороного. Третий день ногой бьет, землю роет, а наступить не может. Клещи к копыту подношу — зубами щелкает, убить норовит. Бабы шепчут, будто кикимора болотная в стрелку плюнула, заговор требуют читать.

— Кикимора у баб твоих в головах завелась, — усмехнулся Алексей, подходя к коню. — Огладь его, Сидор. К морде встань, за недоуздок держи мертво. Разговаривай с ним.

Алексей зашел жеребцу сбоку, положил ладонь на круп. Мышцы под шкурой натянулись канатами.

— Тише, Ворон, тише, парень… — Алексей повел ладонью вниз по бедру, ощупывая сухожилия, спустился к суставу и уверенно сжал каштаны, перехватывая путо. — Ап, ножку! Ап!

Жеребец всхрапнул, попытался выдернуть копыто, но Сидор рявкнул ему в самое ухо, натянув сыромятный повод, а Алексей уже зажал копыто между коленями, подошвой кверху.

Картина открылась ясная. Никакого колдовства: стрелка была намертво забита навозом вперемешку с острой речной галькой. В наружной боковой бороздке глубоко засел кованый гвоздевой обломок — старая заковка, которую криво вогнали при прошлой перековке. Вокруг залома роговой башмак отслоился, а из-под белой линии сочилась темная, вонючая сукровица.

— Нож копытный подай, Сидор, — бросил Алексей. — И рашпиль.

Кузнец сунул ему кривой серповидный резак из каленой полосы. Алексей принялся за дело.

Он срезал мертвый, загнивший рог тонкими стружками, аккуратно добираясь до живого слоя надкостницы. Конь вздрогнул всем телом, когда лезвие вскрыло нарыв: наружу брызнул сгусток серого гноя, принесший зверю мгновенное облегчение. Жеребец шумно выдохнул через ноздри, натяг повода ослаб.

Алексей вычистил полость, промыл рану крепким соляным щелоком из фляги, прижег края купоросом и густо забил полость конопляной паклей, пропитанной чистым березовым дегтем.

— Всё, ставь на землю, — Алексей отпустил ногу, распрямил затекшую спину. — Подкову старую долой, три дня пусть ходит босой по сухому гумну. В грязь не пускать, в телегу не прягать. Через три дня рог подсохнет, набьешь новую подкову, только ухнали бери тоньше и бей в зацеп, не вали к пятке. Понял?

Кузнец отпустил недоуздок. Ворон осторожно опустил ногу на шлак, перенес на нее вес, качнулся — и не захромал. Сделал шаг, второй, потянулся мордой к карману хозяина за сухарной коркой.

Сидор посмотрел на коня, потом на перепачканные дегтем пальцы Алексея, и в глазах гиганта застыло чистое, детское изумление:

— И всё?.. Ни молитвы, ни наговора?

— Чистая механика, Сидор. Железо в живом теле гниет, гной давит на кость — вот тебе и вся кикимора.

Кузнец молча повернулся, ушел в полумрак кузни и вынес на плече тугой холщовый куль:

— Держи, Николаич. Тут два пуда кузнечного угля — отборного, березового, жар дает свирепый. И вот