Сельский лекарь - Данил Чернов

— Бог в помощь, Николаич, — прогудел кузнец, остановившись у свежевырытой ямы и с хозяйским прищуром оглядев столб. Ткнул его носком сапога. Столб даже не шелохнулся. — Добротно ставишь. По уму.

— А как иначе? — Алексей оперся на черенок, отер пот со лба. — Делать — так на век, чтоб внукам переделывать не пришлось. Ты с поклажей?

— С поклажей, — Сидор опустил мешок на траву, железо внутри звякнуло сухо и веско. — Слово кузнечное крепко. Вот тебе петли на калитку — с длинными стрелами, на четыре кованых гвоздя каждая. Вот скобы для стропил — полтора десятка. Крюки в потолок, как просил. Ну и от себя добавил…

Кузнец запустил пятерню в мешок и вытащил небольшой чугунный котелок с дужкой — новый, пахнущий формовочной гарью, печной окалиной и свежим остывшим литьем:

— Баба моя велела отдать. Буян-то… — Сидор запнулся, и в черной бороде мелькнула смущенная улыбка. — Буян-то утром сам к миске заковылял! На трех лапах, хвостом бьет, похлебку с потрохами за милую душу смолотил. Отек спал, из раны гноя нет, сукровица чистая идет. Баба чуть не расплакалась, пирогов с капустой напекла, велела тебе кланяться.

— Пироги — дело доброе, — Алексей улыбнулся, принимая котелок. Чугун был звонкий, ровный. — Буяну рану не завязывайте глухо, пусть дышит. Через пару дней зайду, гляну швы.

Сидор повел носом, втягивая воздух. На дворе отчетливо пахло не только дегтем от комлей, но и тем самым мясным костным наваром, что тянулся из приоткрытого окна горницы. Кузнец покосился на сруб:

— Ты никак мясо варишь, Николаич? Дух больно наваристый.

— Мосол свиной с кашей томлю, — ровно ответил Алексей, глядя кузнецу прямо в зрачки. — Наголодался в дороге, силу в суставы вернуть надо.

Кузнец понимающе крякнул:

— Дело святое. Мужику без мяса топора не удержать. Ладно, пойду я, в кузне горн остывает. Ежели железо загнется или лемех отбить надо — шли Микитку, всё сделаю.

Когда Сидор ушел, Алексей занес мешок с поковками и котелок в избу.

Лиска не спала.

Она сидела на нарах, укутавшись в тулуп по самый подбородок. Пепельные уши стояли торчком. Когда дверь скрипнула, она вздрогнула, но увидев Алексея с мешком, шумно выдохнула. Взгляд оставался настороженным — рабское нутро ждало расплаты за тепло.

— Гости были? — тихо спросила она шершавым голосом. — За мной?..

— Кузнец заходил, железо принес, — Алексей выложил поковки на верстак. — Пес у него болел, я шил. Так что выдохни, Лиска. Никому ты здесь не сдалась, кроме меня и твоей перебитой ноги.

Она опустила глаза на свои костлявые пальцы, нервно теребившие шерсть тулупа.

— Я… лежать не могу, — глухо уронила она, сжав губы. В голосе прорезалось загнанное упрямство. — В шахтах… если раб лежит и не работает, надсмотрщик бьет железным прутом по ребрам. Покажи работу. Руки у меня целые. Дай дело, хозяин.

Она попыталась спустить здоровую ногу с нар, задев перевязанной голенью край лавки. Лицо ее побелело, она зашипела сквозь зубы, но упрямо потянулась вперед.

Алексей шагнул к нарам, опустил свою увесистую ладонь ей на плечо и с легким, неотвратимым нажимом вернул ее на сено.

— А ну брысь на место, — негромко, но так веско бросил он, что Лиска мгновенно замерла, прижав уши. — Сказано: ногу не тревожить. Разворошишь осколки — останешься калекой, на карачках ползать будешь. Тебе это надо?

— Нет… — едва слышно выдохнула она.

— То-то же. А насчет дела — правильно. Даром хлеб жрать не годится.

Алексей достал холщовый мешочек с сушеным горохом и глиняную миску. Высыпал зерно на край широкого стола, придвинул столешницу вплотную к нарам.

— Вот тебе дело. В горохе полно сора, мелких голышей и пустых стручков. Сиди и выбирай чистое зерно в миску, а грязь — на тряпицу. Справишься?

Лиска посмотрела на желтые круглые горошины, потом на свои пальцы с потемневшими когтями.

— И… всё? За это… не бьют?

— За это кашей кормят, — хмыкнул Алексей. — И попробуй хоть один камень пропустить — лично заставлю разгрызть.

Девушка несмело взяла первую горошину, перекатила между подушечками пальцев и опустила в глиняную миску. Зерно стукнуло о дно неожиданно звонко.

Она замерла, ожидая подвоха, но Алексей уже отвернулся, снимая с шестка чугунок. Лиска медленно перевела дыхание. Хвост ее под овчиной перестал дергаться и плавно опустился на сено. Пальцы заработали быстрее: щелк, щелк, щелк. Она отбирала горошины с яростным усердием, словно спасала собственную шкуру.

Алексей тем временем осмотрел лубок. Береста сидела плотно, повязка не сбилась. Ладонь ощутила нормальное тепло пальцев стопы — не лед и не пожар. Отек вокруг щиколотки опадал, кожа светлела. Дурного запаха не было — только березовый деготь и болотный мох.

— Живучая порода, — одобрительно буркнул Алексей. — Заживает как на собаке. Завтра отваром коры перемотаем, пока трогать не стану.

Он достал березовую колоду, сел напротив верстака с шилом и дратвой — нужно было ладить петли для сушки трав под потолком.

В горнице установился спокойный, целительный лад. Потрескивали угли в печи. С мерным сухим стуком падали в миску горошины. Алексей орудовал шилом, пахло просмоленной пенькой, сосновой стружкой и жилым духом.

Спустя час девушка заговорила снова:

— Ты… не из этих мест, лекарь.

Алексей поднял голову:

— С чего взяла?

— У здешних людей глаза другие. Простые. А у тебя взгляд… как у старого вожака, который стаю через три голодные зимы перевел. У нас в клане такие деды были. Говорили мало, но когда волчонок с перебитой лапой подползал — брали и вправляли сустав молча.

— Все мы откуда-то пришли, Лиска, — ответил Алексей, затягивая узел. — Главное — не откуда пришел, а зачем остался.

Она посмотрела на его руки, кончик ее порванного уха дрогнул:

— А стая… где твоя стая, Алексей? Баба есть? Щенки?

— Нету стаи, — усмехнулся он в бороду. — Всю жизнь чужую скотину спасал, на свою бабу времени не выкроил. Так один и мотался.

Лиска нахмурилась. В ее волчьем понятии одинокий, сильный самец без стаи был чем-то несуразным.

— Это неправильно, — серьезно сказала она, сверкнув янтарными глазами. — Сильный должен иметь логово и тех, кто ждет у огня. Иначе зачем добывать мясо?

— Ну вот ты сидишь, — Алексей кивнул на нары. — Горох дерешь. Считай, начало положено.

Она густо залилась краской — румянец пробился даже сквозь пепельную шерстку на острых скулах. Уши мгновенно прижались к черепу, хвост смущенно метнулся под тулупом, а пальцы с удвоенной силой застучали зерном по глине.

Алексей усмехнулся, убрал шило и подошел к шестку:

— Хватит пока ковыряться. Пора обедать, работница. Сейчас похлебку разогреем,