Сельский лекарь - Данил Чернов

Но главное — взгляд.

Желтые, цвета темного гречишного меда глаза смотрели на Алексея с диким, концентрированным ужасом, в котором билась глухая готовность драться насмерть. Зрачки расширились, тонкие губы дрогнули, обнажая острые клыки. Она медленно подтянула под себя здоровую ногу, собираясь для прыжка, и тут же попыталась опереться на правую.

Берестяной лубок глухо стукнул о край доски. Боль прошила ногу мгновенно: девушка судорожно втянула воздух сквозь зубы, зашипела и со стуком откинулась затылком на теплые кирпичи печи, прижав уши к голове.

— Сидеть, — спокойно сказал Алексей, не повышая голоса, и отрезал от каравая еще один ломоть. — Ногу разворошишь — заново лубки вязать придется, а береста нынче в цене.

Девка замерла. Ее ноздри мелко трепетали, втягивая воздух. Она явно ждала удара, крика, окрика плетью — того порядка, в котором жила годами. Но в избе пахло только березовым дымом, свежей стружкой и наваристым мясным супом. Перед ней сидел широкий в кости мужик с мозолистыми руками, который даже не смотрел на нее как на добычу.

Она опустила взгляд вниз. Увидела туго забинтованную ногу в ровных берестяных дощечках, чисто вымытую шерсть на хвосте, с которого содрали все репьи, чистое полотно простыни. Коснулась пальцами разорванного уха — оно не дергало, смазанное густым холодным дегтем.

Ужас в ее глазах сменился полным недоумением.

— Где… я?.. — голос у нее оказался низким, шершавым, надтреснутым от долгой жажды, с легким гортанным присвистом зверолюдей. — Ты… кто? Хозяин капкана?

— Хозяин капкана в аду смолу жрет, надеюсь, — Алексей отложил нож, поднялся, взял глиняную кружку и зачерпнул из ушата чистой воды. — Держи. Пей. Только не торопись, мелкими глотками.

Он подошел к нарам. Девка инстинктивно вжалась в печь, пригнув голову и закрыв горло руками — рефлекс битого раба сработал в секунду. Но Алексей просто поставил кружку на край лавки рядом с ней и отступил на два шага назад, не зажимая ее в угол, оставляя зверю воздух:

— Никто тебя здесь бить не станет. Ругаться тоже. Пей давай, язык небось как береста.

Она покосилась на кружку, потом на него. Медленно взяла глиняный бок дрожащими пальцами, поднесла к губам. Сделала глоток, замерла, прислушиваясь к горлу, а затем жадно, со всхлипом выдула всю воду до капли. Опустила кружку, шумно выдохнула, отерла рукавом мокрый подбородок.

— Нога… — она несмело ткнула пальцем в лубок. — Отрезать будешь?

— С какого перепугу я ее отрезать должен? — искренне удивился Алексей. — Кости целы, осколки я сопоставил. Полгода на костыле попрыгаешь, пока мозоль костная встанет, потом хромать перестанешь. Если, конечно, дурить не начнешь и наступать на нее не вздумаешь.

Она смотрела на него снизу вверх, и в ее янтарных глазах застыло такое выражение, будто перед ней стоял не живой мужик, а лесной оборотень.

— В шахтах… у кого капкан или обвал… ногу рубят под колено, — глухо прошептала она. — Или в овраг сваливают, чтоб кашу не переводить. Мертвый раб дешевле лекаря.

— Ну так ты не на шахтах, — отрезал Алексей.

Он достал тряпицей горячий чугунок, поставил на шесток. Зачерпнул деревянным половником густой, янтарный бульон, налил в глубокую миску. Туда же покрошил крупный кусок разварившегося мягкого хряща и немного мякоти с мосла. Поставил миску на лавку перед девушкой, положил ложку.

— Ешь. Горячее. Хрящи выгрызай дочиста, там клей для твоих костей. Ложкой умеешь?

Девка посмотрела на варево. От густого мясного духа у нее под ложечкой так громко заурчало, что она смутилась, прижав уши к затылку.

Ложку она бросила. Схватила миску обеими руками, обожгла пальцы, зашипела, но выпустить посуду не смогла. Прижалась губами к глиняному краю и принялась жадно глотать обжигающий навар, жмурясь от нестерпимой услады. Когда бульон кончился, она пальцами выловила куски хряща, отправила в рот и с хрустом разгрызла их зубами, облизывая пальцы до блеска.

Алексей стоял у стола, опершись ладонями о доски, и смотрел на нее с мягким, спокойным удовольствием мастера, под чьей рукой оживает замерший механизм.

Она вылизала миску начисто, опустила ее на лавку и замерла, натужно переводя дух. По щекам ее текли две тонкие слезинки, оставляя чистые дорожки на серых скулах.

— Чего ревешь? — негромко спросил Алексей. — Недосолил, что ли?

— Тепло… — всхлипнула она, шмыгнув носом и смахнув слезы тыльной стороной ладони. — Три года… в тепле не ела. Всё гнилая репа да мороженая конина на снегу.

Она подняла на него мокрые желтые глаза, и хвост ее под тулупом несмело шевельнулся:

— Чего ты хочешь за это, человек? Тела моего? Я тощая, ребра торчат, но… заживет — работать смогу. Дрова колоть, землю рыть. Только… не отдавай обратно. Не отдавай егерям. Я лучше в ручей брошусь.

Алексей гулко выдохнул, подошел к нарам, забрал пустую посуду:

— Ничего мне от твоего тела не надо, успокойся. Скелет с ушами, краше в гроб кладут. Работать будешь, это верно — в избе дел невпроворот. Будешь крупу перебирать, грибы сушить, посуду мыть, когда сидеть сможешь без обмороков. А выдавать тебя некому. Тут деревня мирная.

Он повернулся к двери, но у самого порога остановился:

— Звать-то тебя как, беглянка? Не по клейму же величать.

Она замялась, опустив глаза, пальцы нервно перебирали ворс овчины:

— На руднике звали… Четвертая. А мать… давно, в степи… звала Лиской.

— Лиска, значит, — кивнул Алексей. — Хорошее имя. Почти лисица, только серая. Я — Алексей Николаевич. Для тебя — просто Алексей. Ложись, Лиска, переваривай. Силы тебе еще понадобятся.

Он вышел в сени, аккуратно притворив за собой дубовую дверь.

На дворе стояло свежее утро. Солнце играло на каплях росы в бурьяне, пахло прелой листвой и смолой. Алексей набрал полную грудь воздуха, подошел к поленнице и взял заступ.

Первый жилец в доме появился. Пора было поднимать плетень — жилье должно было стать надежной стеной, куда чужой глаз не сунется без спроса.

Он скинул холщовую рубаху, оставшись в одних портах с сыромятным ремнем, и взялся за работу. Земля у ручья чернела жирной, вязкой глиной с пластами речной гальки. Он методично начал бить ямы под угловые столбы: на два штыка вглубь, чтобы морозным пучением по весне забор не покорчило.

Лиственничные комли деда Тихона пошли в дело. Алексей обтесал нижние концы, щедро залил березовым дегтем от сырости, опустил в ямы и принялся трамбовать каменистым грунтом, осаживая землю увесистой дубовой колотушкой. Столбы вставали намертво, словно каменные сваи.

К полудню со стороны деревни послышались размеренные, пудовые шаги.

Через калитку вошел кузнец Сидор. На этот раз он был без фартука, в синей