Сельский лекарь - Данил Чернов

еще… — он протянул моток вычесанного из конской гривы волоса толщиной в три пальца. — Баба велела отдать. Сказала, раны шить конским волосом сподручнее, он крепкий и гнили не знает.

— Вот за волос спасибо, дело великое, — Алексей бережно принял моток. В полевой работе чистый конский волос шел на вес серебра.

Взвалив мешок с углем на плечо, Алексей зашагал к хутору.

Утро разгулялось. Солнце съело иней, пахло мокрым дубовым листом и прелой землей. На душе стоял крепкий мужицкий покой: деревня платила добром за пользу, инструмент держал заточку, запасы прибавлялись.

Подойдя к усадьбе, он трижды мерно стукнул обухом ножа по косяку:

— Лиска, отворяй. Свои.

За дверью послышался торопливый стук. Заскрипели плахи, отошел массивный брус. Дверь распахнулась.

На пороге стояла Лиска.

Она держалась рукой за косяк, балансируя на здоровой пятке и поджав перебинтованную лапу. Пепельные волосы сбились, холщовая рубаха перекосилась, но глаза… В янтарных глазах светилась такая собачья, безудержная радость, словно перед ней распахнулись ворота рая. Уши стояли торчком, ноздри жадно втягивали воздух — дым, деготь, конский пот и морозный ветер. А хвост ходил ходуном с такой силой, что мерно колотил по бревенчатой стене.

Она не верила. До последней минуты ждала, что он уйдет и бросит ее, или приведет за собой людей с цепями. А он вернулся. С углем на плече и мотком конского волоса за поясом.

— Вернулся… — прошептала она пересохшими губами, и кончик носа ее дернулся.

— А куда б я делся? — Алексей шагнул в сени, сгрузил уголь на пол и строго нахмурил брови: — Ты какого лешего на порог вылезла? Сказано было на сене сидеть! А ну марш на нары, пока кости не сдвинула!

Лиска виновато прижала уши, но в глазах ее играло такое тепло, что рассердиться по-настоящему у него не вышло. Она неловко поскакала на пятке к нарам, смешно раскинув руки для равновесия, и плюхнулась на сено, подобрав под себя ноги.

— Ладно, скакунья, — Алексей запер дверь, скинул жилет. — Вижу, на месте тебе не сидится. Будем топором делу помогать.

Он вышел в сарай, порылся в заготовках Тихона и нашел березовую развилку — молодой комель с двумя расходящимися ветвями, срубленный года три назад и намертво высохший под навесом.

Занес заготовку в избу, сел на лавку у окна, достал скобель и топор.

Лиска сидела на нарах, обхватив руками колени, и зачарованно следила за тем, как пластуется дерево.

Алексей работал споро. Скобель снимал с березы тонкую, прозрачную стружку, обнажая плотную желтоватую плоть древесины. Он стесал развилку под размер ее плеча, врезал круглую рукоять для ладони, выверил высоту. Отрезал от старого полушубка полосу мягкой овчины, обмотал верхнюю перекладину, чтобы дерево не било подмышку, и зафиксировал мех вываренной льняной тесьмой, прихватив края сапожными гвоздиками.

Вышел крепкий, пружинистый костыль — легкий, но готовый принять вес взрослого мужика.

— А ну, вставай, серянка. Примерку делать будем.

Лиска с опаской взяла костыль, провела когтями по гладкой бересте, потрогала овчину:

— Это… палка?

— Не палка, а опора. Перекладину суй под мышку, ладонью держись за рукоять. Здоровую ногу ставь прямо, а больную держи на весу. И опирайся на дерево, а не на лапу. Поняла?

Он придержал ее за локоть, помогая встать. Лиска неуверенно налегла на мягкую овчину, перенесла вес. Дерево чуть спружинило, забирая нагрузку. Больная нога в лубках повисла в воздухе, не касаясь половиц.

Она сделала шаг вперед. Второй. Костыль глухо стукнул по лиственничной плахе. Боли в раздробленной кости не отозвалось.

Лиска замерла посреди избы. Глаза распахнулись широко, стали похожи на два золотых блюдца. Она оглянулась на нары, потом посмотрела на Алексея и сделала еще три быстрых шага к свету.

— Я… хожу! — голос ее сорвался на счастливый, почти щенячий визг. — Алексей, гляди! Сама! Без боли!

Она развернулась на костыле вокруг себя, хвост ходил ходуном, уши стояли торчком, а на губах играла широкая, дерзкая улыбка, обнажавшая ровные белые клыки. В этот миг из забитой каторжницы она превратилась в молодую, живую девчонку.

— Ходит она, — Алексей покачал головой, пряча усмешку в усах. — По избе ходить дозволяю. До печи, до стола и обратно. Во двор — ни ногой, там земля стылая, поскользнешься — шею свернешь. А раз на ноги встала — будешь сегодня кашу мешать и лук драть. Поняла, помощница?

— Поняла! Всё сдеру! Хоть мешок! — Лиска закивала, прижимая костыль к боку, словно оружие.

Она доковыляла до лавки, уселась, положив верную опору рядом, и с жадным азартом потянулась к связке репчатого лука.

Шелуха шуршала под ее пальцами, сухими золотистыми чешуйками опадая в берестяной короб.

Алексей стоял у окна, опершись плечом о косяк, и смотрел на сельскую дорогу.

Мысль была ясная: дальше прятать девку по углам — только на беду нарываться. Деревня — не город за каменной стеной. Здесь каждый шорох на версту слышен, а бабы по запаху дыма судят, что у соседа в печи кипит. Матрёна принесла рубахи, Сидор видел конский волос, Микитка вертится по дворам. Через пару дней слух о том, что у нового лекаря в избе живет «то ли волчица, то ли беглая нечисть», дойдет до Корнея в таком виде, что придется оправдываться.

А в крестьянском миру оправдываться — последнее дело. Надо бить первым.

— Лиска, — позвал Алексей.

Девка вскинула голову:

— Да, Алексей?

— Сиди тихо, лапу береги. Я к старосте пойду.

Нож в ее руке дрогнул. Луковица покатилась по столешнице. Лиска побелела, уши вжались в затылок так, что пропали в волосах:

— К… Корнею? Сдавать?..

— Да сплюнь ты через плечо, дура ушастая, — поморщился Алексей, поднял луковицу и сунул ей обратно в пальцы. — Заладила: «сдавать, сдавать»… Кому ты нужна сдавать тебя? Старосте твои южные рудники даром не сдались. Я иду тебя оформлять.

Она растерянно моргнула:

— Как это… оформлять?

— По закону здешнему. Чтобы ты не беглой тварью по оврагам пряталась, а числилась при моей усадьбе. Как работница, ученица по лекарскому делу — плевать, какую строчку старик в общинную книгу впишет. Главное, чтоб баронский сборщик, когда по осени за податью приедет, носом не крутил. Чтобы бумага была с волостным знаком. Поняла?

Лиска смотрела на него снизу вверх, губы дрожали. В ее изувеченном кнутом мире закон всегда был палачом. Закон надевал ошейник, жег клеймо, спускал собак. А этот человек шел к старейшине, чтобы закон дал ей волю.

— Он… прогонит, — прошептала она, комкая рубаху на коленях. — Я полукровка. Зверь. На рудниках говорили: полулюди — не народ, у нас души нет…

— Звери — те, кто тебе железо