Сельский лекарь - Данил Чернов

петлю. Но чем сильнее кабан тянул задом, тем выше задиралась его морда и тем шире распахивалась пасть. Зверь встал на растяжку, зажав сам себя собственной массой. Он визжал, упирался, но двинуться вперед или мотнуть головой уже не мог.

— Держи натяг! — Алексей шагнул к морде вепря.

Рукавицей перехватил нижнюю челюсть, а правой рукой загнал деревянный рожок в угол пасти, между клыками и коренными зубами, направляя носик по щеке, чтобы жижа не пошла в дыхало:

— Глотай, скотина, жить будешь!

Он влил в рожок едкую смесь чеснока, полыни и конопляного масла.

Хряк захлебнулся визгом, глотка судорожно сжалась, сглатывая горечь. Раз, другой, третий. Все зелье ушло в свиное нутро.

— Скидывай веревку! — скомандовал Алексей, перемахивая через борт.

Сидор сбросил петлю.

Освобожденный кабан рухнул на колени, мотая массивной башкой и захлебываясь слюной. Полынь и чеснок вызвали мощный спазм. Хряк зашелся надсадным кашлем — и с густым утробным рывком выхаркнул на солому шматок темной слизи.

Алексей подобрал прут, разворошил мокроту. В пене копошился клубок тонких белых нитей:

— Вот они, твои бесы, Корней. Легочный червь. Дыхало перекрыл. Сейчас остатки в кишках переварятся, к вечеру прочистится.

Хряк тем временем глубоко, со свистом втянул воздух ноздрями. Бока опустились. Зверь впервые за три дня вздохнул полной грудью, ошалело моргнул узкими глазками, ткнулся пятаком в солому и умиротворенно захрюкал, заваливаясь на бок.

Во дворе стало тихо.

Староста уронил дрын на землю. Снял шапку, отер лысину, глядя на своего вепря с благоговейным ужасом:

— Ну, Николаич… Ты не лекарь. Ты колдун чистый. Без удара… веревкой за морду… и червей выгнал!

— Колдуны на кострах горят, Тимофеич, а я науку знаю, — Алексей вытер руки соломой. — Хряку три дня теплое пойло давать, отрубей горсть и чесноку по зубчику крошить. На двор не пускать, пока сырость. Понял?

— Всё сделаю! — староста ухватил его за рукав. — Пошли, Николаич! За такого вепря ничего не жалко! Микитка, мешок тащи!

Через четверть часа Алексей шагал к заимке с добычей: за спиной покачивался мешок отборного ячменя, в руке позвякивала связка вяленого леща, а в кармане грелись три полновесных серебряка с баронским клеймом. Корней оторвал серебро от сердца, но за спасенного производителя не пожалел.

День клонился к вечеру. Осеннее солнце грело спину, в дубах шумел свежий ветер.

Подойдя к крыльцу, Алексей постучал:

— Лиска, отворяй.

Дверь распахнулась сразу. Девушка стояла на пороге с костылем. На щеке чернела сажа, фартук был в зеленой травяной пыли, но глаза сияли:

— Всё перетерла! — звонко бросила она, отступая в сени. — Ни одной былинки, Алексей! Мелко, как мука!

Алексей сгрузил пудовый куль у порога, прошел к столу. На плахе высилась горка тончайшей золотисто-зеленой пудры из зверобоя — чистая, без сора.

— Ай да работница, — Алексей потрепал ее по затылку. — Настоящая помощница. А я вот ячменя принес и рыбы сушеной.

Он снял со связки жирного, пахнущего дымом и солью леща, переломил хребет пополам и подал ей хвост.

Лиска взяла рыбу обеими руками, шумно втянула соленый дух, и глаза ее вспыхнули хищным восторгом. Она впилась зубами в янтарное мясо, зажмурившись от вкуса, а хвост за спиной начал мерно, с глухим стуком хлопать по дверному косяку.

— Ешь, заслужила, — Алексей улыбнулся, наливая в котел воды для похлебки. — Сегодня пировать станем. А завтра закрома к зиме ладить начнем. Зима здесь долгая, запасы — первое дело.

Глава 4

С самого утра в избе завели лекарскую стряпню чистейшей крестьянской пробы.

На шесток печи, где ровно дышали алые березовые угли, Алексей водрузил маленький глиняный горшок с толстыми стенками. Туда пошел кусок прошлогоднего топленого свиного сала — белого, плотного, пахнущего чистым жиром без пригари, — и четверть круга ярового пчелиного воска, отыскавшегося в сундуке Тихона. Воск лежал старый, медового цвета, с застрявшими сосновыми иголками и духом сухого разнотравья.

Лиска сидела на широкой лавке, подвернув здоровую лапу под себя и бережно пристроив верный костыль у стены. Ее пепельные уши стояли торчком, чутко поворачиваясь вслед за каждым движением лекаря, а янтарные глаза следили за шипящим варевом с тем жадным, ревнивым вниманием, с каким смотрят на рождение чуда.

— Мазь варить — это тебе не кашу мешать, — наставительно произнес Алексей, срезая ножом тонкую стружку воска прямо в тающий жир. — Чуть перегреешь — смола сгорит, целебная сила в дым уйдет. Чуть не догреешь — воск крупинками встанет, на ране пленку не удержит. Ну-ка, бери мутовку, серянка.

Он протянул ей выструганную из сосновой развилки палочку-мутовку с четырьмя круглыми сучками на конце. Лиска взялась за деревянную ручку обеими руками, пальцы ее мелко подрагивали от гордости и волнения:

— Мешать?

— Мешай. Медленно, по кругу, чтоб жир остывать не успевал. А я порошок подсыплю.

Жир разошелся в прозрачное янтарное масло. Алексей взял берестяную плаху и щепоть за щепотью стал опускать в горшок ту самую зеленую зверобойную пыль, которую Лиска вчера растирала в ступке. Масло тихо зашипело, по избе поплыл густой, плотный дух цветущей дубравы, воска и смолистой хвои. Варево на глазах начало густеть, наливаясь темным, изумрудно-болотным цветом.

— Вот так, держи темп, — кивнул Алексей, глядя, как девка с яростным старанием водит мутовкой по глиняному дну. — Теперь пусть остывает у заслонки. Это тебе лучшая мазь от любой коросты, гноя и ожога. Зверобой рану сушит, жир мягчит, а воск от грязного воздуха заслон ставит. Поняла науку?

— Поняла, — выдохнула Лиска, часто и радостно закивав. — Зверобой — сушит, воск — держит. Я запомнила, Алексей. Всё до словечка в голове держу.

— Голова у тебя соображает, это хорошо. Ладно, остынет — перельем в туесок. А я пока в сарай пойду, ларь под ячмень сбивать, а то мыши старостино зерно в три дня сточат.

Алексей накинул жилет, взял топор с рубанком и ушел на задворки.

В просторном бревенчатом сарае пахло сухой трухой и паутиной. Алексей натаскал из штабеля широких сосновых плах, разметил их угольником и принялся строгать. Рубанок ходил с упругим, радостным звоном, выплевывая из-под лезвия длинные, шелковистые завитки стружек. Руки помнили плотницкое дело до мелочей: сделать паз, выбрать четверть, подогнать клин так, чтобы щели не осталось даже для макового зерна.

Работа спорилась. Через пару часов на дощатом полу уже стоял массивный, пудовый ларь на четырех дубовых ножках — с плотной крышкой на кованых петлях и висячим деревянным клином. В такой закром ни одна полевка носа не подточит.

Он как раз выметал метлой стружку из углов, когда со стороны двора послышался надсадный бабий вой, переходящий