Сельский лекарь - Данил Чернов

Взамен Алексей заготовил два свежих лиственничных ствола — прямослойных, смолистых, звенящих под обухом как чугун.

Тут и пригодилась кузнечная сноровка. Сидор намертво закрепил ручной ворот на угловом столбе сарая, перекинул канат через конек крыши, сделав надежную петлю. Алексей снизу подвел под бревно покаты — две гладкие сосновые жерди, густо смазанные свиным салом.

— Пошла родимая! Крути, Сидор!

Кузнец уперся сапогами в глину и мерно, с хриплым выдохом стал наваливаться на рукояти ворота. Мышцы на его широкой спине вздулись узловатыми буграми. Канат со скрипом натянулся, зазвенел, выжимая влагу из волокон. Массивный лиственничный ствол медленно, плавно пополз по жирным покатам вверх, на высоту второго яруса.

Алексей сверху направлял комель багром, ловя паз.

— Стоп! Осаживай!

Лиственница с глухим, плотным стуком встала комлем в вырубленное гнездо верхнего венца. Алексей тут же загнал в стык кованую скобу, припечатав ее тремя сокрушительными ударами обуха. Металл вошел в сырое дерево со звоном, связав стропило со стеной намертво.

Следом пошло второе бревно. Затем — новая коньковая слега. К полудню основной костяк северного ската стоял монолитно: ни люфта, ни скрипа, хоть пушку закатывай.

К часу дня мужики спустились вниз. Рубахи на обоих взмокли до темных пятен, пар от разгоряченных тел валил клубами на холодном ветру, ладони ныли от смолы и железа.

В избе их ждал накрытый стол.

Лиска не сидела сложа руки: посреди стола высился ведерный дымящийся чугун, источавший ядреный мясной дух. Рядом лежала горка крупно нарезанного ситного хлеба, миска соленых груздей с сиреневым луком и глиняный кувшин с ледяным травяным взваром.

Она сама разлила похлебку деревянным половником по глубоким глиняным мискам. В каждой плавали крупные куски разварившейся свинины, янтарная репа и вязкий, разбухший ячмень.

— Садитесь… кушать, — тихо, но твердо сказала она, подавая Сидору широкую деревянную ложку.

Кузнец сел на лавку, шумно выдохнул, зачерпнул варева, подул на пар и отправил ложку в рот. Глаза великана округлились. Он проглотил, замер на секунду, прислушиваясь к ощущениям, а затем принялся черпать похлебку одну ложку за другой, с хрустом заедая хлебом и соленым грибом.

— Мать честная… — пробормотал Сидор, утирая бороду рукавом и переводя дух после первой миски. — Николаич, да у тебя тут боярская трапезная! Моя Дарья так наваристо не сварит, хоть тресни! Девка, дай-ка добавки, не побрезгуй!

Лиска заулыбалась — открыто, радостно, пепельные уши победно встали торчком. Она ловко, на своем березовом костыле, подскочила к чугуну, зачерпнула самый жирный кусок со дна и плюхнула кузнецу в миску:

— Ешь, Сидор. Там еще мосол остался, погрызешь.

Алексей ел не спеша, чувствуя, как плотная горячая еда возвращает в изнуренные мышцы силу. Приятная истома разливалась по жилам, смывая ломоту тяжелого труда.

После короткого роздыха пошла вторая часть: обрешетка и свежая дранка.

Теперь работа летела в два топора. Лиска стояла внизу, у крыльца, и отбирала ровные сосновые плашки, связывая их бечевой в удобные пачки, чтобы Алексею было сподручнее втягивать их наверх веревкой. Девка приноровилась действовать быстро, угадывая каждое движение лекаря без слов: только он опустит конец каната — внизу уже привязана свежая вязанка сухого гонта и мешочек с коваными гвоздями.

Когда первые капли холодного осеннего дождя ударили по пожелтевшей траве двора, последний гвоздь вошел в коньковую доску.

Алексей и Сидор стояли на пригорке у калитки, глядя на обновленную усадьбу.

Северный скат крыши сиял свежей, пахучей золотистой дранкой — плотной, подогнанной чешуя к чешуе, в три слоя перекрытия. Вода с такого ската скатится как с гусиного пера, ни единая капля не просочится под стропила.

— Ну вот и всё, Николаич, — Сидор сплюнул под ноги, отирая испачканные смолой ладони о фартук. — Теперь пусть хоть снег в сажень валит. Крыша монолитная стала. Сто лет простоит, нас с тобой переживет.

— Спасибо, Сидор, — Алексей крепко пожал руку кузнеца. — Век не забуду.

— Полно тебе, сочлись, — отмахнулся великан, закидывая веревки на плечо. — Ты девку свою береги. Справная она у тебя. Хозяйственная. В деревне про нее уже дурного никто не скажет — мужики за Федьку Матрёниного горой встанут, ежели кто косо поглядит. Бывай, лекарь!

Когда кузнец ушел, дождь разошелся вовсю: мелкий, холодный, секущий по стеклам.

Алексей зашел в избу, задвинул массивный дубовый брус и с наслаждением сбросил мокрую от пота и дождевой сырости рубаху.

В горнице стояло сухое тепло. Печь дышала ровным жаром. Сверху, с крыши, доносился лишь мерный шорох водяных струй, бегущих по смолистой дранке и срывающихся водопадом в водосточный желоб. Ни капли внутри. Ни единого сквозняка.

Лиска сидела на лавке у стола, держа в руках деревянную плошку с теплой водой и чистый рушник:

— Руки мой, Алексей. Смола пристала.

Он подошел, опустил натруженные ладони в воду. Девка осторожно, кончиками пальцев смывала черные потеки дегтя и соснового клея, сосредоточенно прикусив губу. Уши ее мирно лежали на мягких волосах, а хвост обвивал ножку стола спокойным пушистым кольцом.

— Ну что, Лиска, — тихо сказал Алексей, глядя на ее склоненную голову. — Крыша у нас есть. Еда есть. Печь топится. Пусть теперь зима приходит — мы к ней готовы.

К полуночи дождь сменился ледяной крупой.

Она сыпала с низкого, набрякшего черного неба, шуршала по свежей сосновой дранке сухим перестуком. Ветер с севера крепчал, наваливался на вековые дубы за ручьем, и сквозь толстые лиственничные стены избы доносился глухой вой непогоды. В щели под дверью потянуло промозглым подвальным холодом — тем самым первым предзимьем, от которого стынет вода в кадках и коченеют пальцы.

В горнице березовые угли в печи уже задернулись сизой пленкой пепла. Жар от кирпичной кладки еще держался, но тепло поднималось к матицам, а по выскобленным доскам пола стелился колючий сквозняк.

Лиска не спала.

Она лежала на нарах у печи, свернувшись плотным клубком под овчинным тулупом, но сон не шел. Чуткие пепельные уши вздрагивали на каждый порыв ветра за окном.

Но тревожил ее не ветер.

Через полумрак избы ее янтарные глаза неотрывно смотрели в угол у окна. Там, на широкой дубовой лавке, лежал Алексей.

Он спал на боку, подстелив под ребра узкую полосу войлочной кошмы и натянув до подбородка суконный кафтан. Широкие в кости плечи его едва умещались на доске, одна мускулистая рука свешивалась вниз, почти касаясь половиц. Дышал он глубоко, размеренно, но Лиска слышала, как он изредка вздрагивает во сне от сквозняка, натягивая воротник на ухо.

Для ее волчьей, стайной натуры эта картина причиняла глухую боль.

В степных кланах закон холодной ночи был абсолютен: