Сельский лекарь - Данил Чернов

На лице волчицы расплылась широкая, дерзкая улыбка, обнажившая острые клыки. Хвост за спиной начал с мерным стуком отбивать дробь по бревенчатой стене.

— Алексей… ты… волшебник, — выдохнула она, глядя снизу вверх. — На рудниках надсмотрщики заставляли чаны с помоями на руках таскать на насыпь! А у тебя вода сама убегает!

— Сноровка, Лиска, — Алексей потрепал ее между ушей. — Сноровка и голова на плечах — вот и все волшебство. Наливай похлебку. Заслужили мы с тобой сытный обед.

В избе стояло сухое тепло. Сквозняк от пола пропал благодаря завалинке, в углу поблескивала выструганная раковина, а за окном медленно таял зазимний снег, бессильный перед крепкими стенами.

После обеда Лиска поднялась с лавки, неловко перехватила березовый костыль и потянулась к овчинному тулупу у дверей. Лицо ее напряглось, пепельные уши прижались к затылку, а в глазах читалась мучительная, стыдливая неловкость.

— Ты куда это собралась? — окликнул ее Алексей.

Она замерла, сжав пальцы на овчине, и густо покраснела:

— Мне… до ветру надо. На двор.

— Стоять, — Алексей подошел и повесил тулуп обратно на кованый крюк. — На дворе снежная каша, ступени скользкие. Костыль поедет по наледи — второй ногой загремишь, мне тебе потом обе лапы в бересту закатывать?

— Но… Алексей… — в голосе девки зазвенел испуг, она беспомощно переступила здоровой лапой, готовая сквозь землю провалиться от стыда. — Не в угол же мне… Невтерпеж, сил нет…

— Никаких углов, — спокойно отрезал он, видя ее бледность. Больному терпеть нельзя. — Жди здесь ровно две минуты.

Алексей шагнул в сени.

В кладовой у Тихона стояла невысокая дубовая кадка из-под засолки — сухая, крепкая, пахнущая укропным семенем. Алексей занес ее в дальний, глухой угол сеней, где стена примыкала к печной кладке.

Принес совок, щедро насыпал на дно кадки три порции сухой березовой золы из подпечья. Поперек бортов уложил две широкие строганые дощечки, оставив между ними удобный зазор. А поперек угла натянул на гвоздях веревку и сдернул с лавки длинный кусок плотного холста, отгородив угол глухой занавеской.

— Лиска, иди, — Алексей выглянул в горницу, подал ей руку. — Вон за холстину. Там кадка с золой и сиденье. Справишься — совком сверху еще золы брось, она дух свяжет намертво. Дверь я прикрою.

Девка посмотрела на него с такой безграничной собачьей благодарностью, что губы ее задрожали. Она юркнула за холст, зашуршала подолом, а Алексей притворил дверь, оставив ее в полном покое.

Когда через пять минут Лиска, заметно повеселевшая, вернулась на костыле в теплую избу, Алексей уже раскладывал на верстаке плотницкий инструмент: ножовку, лучковую пилу, стамески, молоток и увесистое кованое зубило.

— Полегчало, работница? — усмехнулся он.

— Спасибо, Алексей… — она шмыгнула носом, усаживаясь на лавку. — Тепло там. И на мороз ползти не надо.

— Временная тряпка — это полумера, серянка. До весны так жить не годится: зола запах держит, да без вытяжки дух все равно пойдет. Нужна отдельная каморка, чтоб по-людски, с дверью и вертушкой. За работу пора. До вечера управиться надо.

Теперь началась основательная плотницкая стройка.

Алексей натаскал из сарая сосновых плах и четыре лиственничных бруса на каркас.

Первые часы ушли на разметку и врубку.

Он выгородил в углу сеней закуток полтора на полтора аршина. Долотом и стамеской вырубил в половицах и потолочной матице глубокие пазы. Вставил вертикальные лиственничные стойки, расклинил их дубовыми клиньями намертво — каркас звенел под обухом.

Лиска не осталась в стороне: сидеть сложа руки ей было невмоготу. Опираясь на костыль, она подносила клинья, собирала стружку в корзину и сметала сор гусиным крылом.

Стены Алексей зашивал дюймовой доской. Каждую плаху прогонял рубанком по кромке и прибивал гвоздями внахлест — «в елочку», перекрывая щели от сквозняка. Сколотил щитовую дверцу, навесил на длинные петли Сидора и врезал изнутри дубовую вертушку.

К вечеру наступал самый ювелирный узел: стульчак и тяга.

Короб-сиденье он сбил из мягкой липы. Овальный пропил выбрал лучковой пилой, а затем долго выглаживал края полукруглым стругом и песчаником, пробуя дерево пальцами, пока срез не стал гладким, как речной голыш. Сверху навесил крышку на кожаных ремнях, проложив по контуру полосу овечьего войлока для плотной посадки.

А вот с кирпичным боровом печи пришлось повозиться.

Под потолком сеней Алексей осторожно, легкими ударами молотка по стальному зубилу стал выкрашивать старый известковый раствор между кирпичами дымохода. Ударишь с дурной силой — расколешь свод, и дым пойдет в избу.

Кирпичи поддавались туго. Известковая пыль скрипела на зубах. Только через час аккуратной работы он вынул два массивных красных кирпича, открыв закопченную горловину дымового канала выше вьюшки, где тяга печи гудела ровно и жадно.

В этот проем он завел деревянный вентиляционный короб — квадратную трубу из четырех дощечек, нижний конец которой герметично вошел в стульчак позади кадки.

— Лиска! — крикнул Алексей с лестницы. — Меси глину! В корыте сухая печная глина, плесни теплой воды и горсть конского волоса брось! Вымешивай густо!

Лиска опустилась здоровым коленом на солому, закатала рукава и принялась месить серую массу. Конский волос связал глину в вязкую, эластичную броню.

— Готово, Алексей! — она подала наверх совок с раствором.

Он тщательно замазал стык трубы с кирпичной кладкой в три слоя, армируя швы волосом. От тепла печных газов глина сразу начала подсыхать, схватываясь мертвой коркой.

Сумерки синели за окнами, когда Алексей забил последний гвоздь.

На полу лежали горы стружки, пахло сосной, известкой, сырой глиной и дегтем. Но в углу сеней стояла аккуратная рубленая каморка с пригнанной дверью.

Алексей зажег берестяную лучину, открыл дверцу уборной, поднял войлочную крышку стульчака и поднес тлеющий огонек к отверстию.

Дым не пошел вверх. Его мгновенно подхватило упругой струей воздуха, втянуло внутрь стульчака и со свистом унесло по коробу прямо в дымоход. Воздух в каморке остался совершенно чистым.

— Работает, леший ее дери, — Алексей опустился на порог, вытирая сажу со лба. Мышцы приятно ныли от ломовой усталости. — Заходи, серянка. Принимай работу.

Лиска несмело шагнула внутрь, провела пальцами по гладкому дереву, защелкнула вертушку, открыла снова. Посмотрела на вытяжную трубу под потолком, потом перевела взгляд на Алексея — усталого, в опилках, потратившего полдня ради ее покоя.

Она ничего не сказала. Просто подошла, опустилась здоровым коленом на стружки у его ног, ткнулась носом в его колено и тихо заурчала в глубине груди, прижав мягкие уши к его ладони.

Ночной заморозок к рассвету отпустил, оставив на траве тонкую корку наста.

Утро девятого дня