Сельский лекарь - Данил Чернов

Дерево жадно пило масло. Воск запечатывал поры, создавая шелковистую броню. Ни вода, ни кровь в такую столешницу уже не впитаются — тряпкой провел, и поверхность снова чистая, хоть сейчас жилы шей да кости собирай.

К полудню смотровой стол встал на место у окна в сенях — широкий, белый, пахнущий медом и смолой, с желобом, ведром на крюке и проушинами под ремни. Рядом на стене Алексей прибил широкую полку, куда Лиска бережно расставила туески с прополисом, горшочки со зверобойной мазью и чистые рушники.

— Ну вот, — Алексей оперся ладонями о вощеный край. — Теперь мы не коновалы подзаборные. Теперь у нас чистовой лекарский покой. А обеденный стол в горнице — только для хлеба, каши и пирогов.

Лиска провела пальцами по гладкому желобу, янтарные глаза ее светились восторгом:

— Как в замке… На рудниках даже у начальника такого стола не было. Ты великий мастер, Алексей.

— Мастер не мастер, а обедать пора, — усмехнулся он. — Да и дела не ждут. Панкрат-мельник сам себя не навестит.

Быстро перекусив в горнице горячей репой с солеными груздями за чистым столом, Алексей принялся собирать дорожную лекарскую суму.

Для треснувшего воловьего копыта требовался особый арсенал. Обычным напарьем или сверлом лезть в рог было смертным приговором: винтовое сверло распирает слои, трещина расколется до самого венчика, вол от боли встанет на дыбы и разнесет сарай.

Алексей достал копытную буравку — тонкое трехгранное каленое шило-развертку из вороненой стали с острием, как игла, и микроскопической бритвенной насечкой на гранях.

— Смотри, Лиска, — показал он тонкий стержень. — Это не бурав, который рвет дерево силой. Развертку зажимают между ладонями и быстро катают взад-вперед. Грани сами соскребают сухой копытный рог тончайшей мукой. Выходит ровный канал без малейшего распора на трещину.

Следом в кожаную суму легли: кривой копытный нож для расчистки подошвы, мелкозубый рашпиль, моток мягкой медной проволоки в миллиметр толщиной для стяжки берегов трещины, клещи-кусачки и туесок с березовым дегтем и медным купоросом.

Лиска подала суконный кафтан:

— Мельник злой, дед Лука говорил. Обидеть захочет.

— Пусть попробует, — Алексей затянул пояс. — У меня в суме спасение для его скотины, а у него помол стоит. В таких делах, Лиска, закон прост: кому нужнее, тот и шапку ломает. Дверь на засов опусти. Я до запруды и обратно.

Он закинул на плечо пудовый мешок ячменя, взял суму и зашагал к селу.

На мельнице Панкрат поначалу действительно встретил его волком, скрипел зубами, но когда Алексей зашел в стойло, уверенно закрутил губу ревущему от боли волу, расчистил стрелку, прошел буравкой копытный рог и намертво стянул трещину медными скобами, залив шов купоросом с дегтем — мельник спесь сбавил. Бык встал на ногу, не хромая, а Алексей не только смолол ячмень без общинной пошлины, но и вытребовал за работу добрый куль белой пшеничной крупчатки.

Солнце коснулось верхушек сосен на западном хребте, когда он возвращался к заимке. Воздух стремительно остывал, пахло опадающим дубовым листом, остывающей землей и свежей мучной пылью от мешков, приятно давивших на плечи.

Алексей мерно шагал по колее, прикидывая вечерние заботы: напечь с Лиской ячменных лепешек, затворить белое тесто на опаре из пшеничной крупчатки…

И в этот самый миг, на середине пути между околицей и ручьем, под ребрами глухо толкнуло.

Ощущение пришло из самой глубины грудины — словно внутри натянулся тугой канат, вибрирующий низким колокольным гулом. Струна больше не звенела тонкой иголкой, как при Лиске. Она тянула мерно, упорно, и сила эта уходила строго на север — за каменистый ручей, в сырость заросшего тракта, где бурелом подступал к оврагам.

Там бился в ловушке кто-то крупный, спокойный по природе, с медленным ритмом натруженного сердца.

— Опять… — выдохнул Алексей, прибавив шагу.

Он взбежал на пригорок к усадьбе, толкнул калитку и вошел в сени.

Лиска сидела у стола в горнице, перебирая сушеные яблоки. Уши ее встали торчком:

— Алексей? Что стряслось?

— Мешки прими, — он сгрузил зерно и муку на лавку. — Сиди в избе, дверь на крюк. За ручьем кто-то попался.

Она потянула носом воздух, уши прижались к затылку:

— Пахнет… сыростью. Молоком кислым пахнет, сеном прелым и железом ржавым.

— Разберемся. Сиди дома.

Алексей подхватил слюдяной фонарь-светец, сунул за пояс веревку, взял суму, топор и выбежал со двора.

Сумерки сгустились студеные, синие. В ельнике за ручьем стояла чернильная темень. Алексей перемахнул через каменистый перекат, не чуя брызг ледяной воды, поднял фонарь и пошел по следу внутреннего зова.

Тянуло в лощину старого тракта, где канава заплыла колючим малинником и валежником.

И там, среди поваленных осин, послышался звук.

Это было не скуление и не рык. Из темноты доносилось натужное, прерывистое, утробное мычание — низкий, грудной звук, в котором билась покорная мука застрявшего травоядного создания. Следом раздался стук о ствол дерева и бессильный выдох.

Алексей раздвинул шиповник, направил луч фонаря вперед — и замер.

В грязи, привалившись спиной к осиновому комлю, полулежала девушка.

Тело у нее было человеческим, но сложения редкого, статного и удивительно пышного. Высокая, ширококостная, с округлыми линиями широких бедер и талией, которая терялась под объемом колоссальной, тугой, налитой груди. Ее рабская рубаха лопнула по швам, едва сдерживая этот бюст, вздымавшийся натужно и неровно. Кожа отливала теплым сливочным оттенком, лоснясь испариной. Ноги были человеческими, но ступни сбиты в кровь о щебень.

А вот звериная порода заявляла о себе без утайки.

Из густой копны каштановых волос росли два аккуратных рога цвета жженого сахара, но правый был надломлен у основания, и оттуда сочилась темная корка сукровицы. Чуть ниже рогов торчали широкие, мягкие коровьи уши — они бессильно обвисли, и в одном тускло блестела медная клейменая бирка с номером загона. Из-под подола выглядывал шелковистый хвост с темной кисточкой, нервно подметавший глину.

Она даже в горячке вела себя кротко: не скалилась и не рычала. Полные губы шевелились, язык машинально перекатывал во рту пустоту — рефлекс жвачных при сильном страхе. Большие карие глаза с длинными ресницами смотрели мутно, отражая огонь свечи.

А держало ее старое железо.

На шее был заперт массивный дубовый брус с железной дугой — колодка для привязи стойлового скота, от которой тянулся обрывок цепи. Вдобавок левая ступня беглянки угодила в засыпанную листьями борону: кованый зуб вонзился снизу прямо в свод стопы, пригвоздив к земле. Нога распухла до лоснящегося багрового валика, пылая жаром.

— Ну-ка, тихо, красавица, тихо… — Алексей опустился на колени в грязь, поставил фонарь на