Сельский лекарь - Данил Чернов

Разговор был короткий, по делу.

Уже через полчаса Алексей шагал по деревенской улице с плетеной корзиной, где позвякивали глиняные горшочки со зверобойной мазью на барсучьем сале и целебным прополисом деда Луки. Деревня встретила его с открытой душой: Матрёна, помня спасенный палец своего Федьки, без лишних слов выкатила из чулана огромный мешок чесаной овечьей шерсти осенней стрижки — белой, пахнущей овечьим теплом и ланолином, да отрезала добрый кусок серого домотканого сукна двойной плотности. А Дарья-кузнечиха отдала две пудовые бобины крученой шерстяной пряжи и сапожное трехгранное шило с мотком вощеной дратвы: «Шей, Николаич, пусть девки в тепле ходят!»

К полудню горница превратилась в настоящую шорную мастерскую.

Обеденный стол очистили, расстелив на нем широкий пласт лосиной замши.

Задача стояла хитрая, требующая точного расчета: обычный человеческий покрой для зверолюдок не годился. Требовалось учесть стать, разворот кости и звериную повадку.

Первой на мерку встала Марта. Великанша поднялась с настила, опираясь здоровой ногой о половицы, перекинув край простыни через плечо. Она робко, с кротким смущением развела в стороны сливочные руки, пока Алексей оглаживал мерным шнуром разворот ее широкой спины, округлость бедер и высокую, пышную грудь.

— Здесь цельный сарафан кроить нельзя — не натянет через плечи, — рассудил Алексей, прикладывая угольник к замше и размечая контуры сухим мылом. — Будем шить глухой степной кафтан-распашницу до самых пят, с боковыми клиньями и глубоким запахом на кожаных шнурах. Пополнеет, спадет с тела — шнуровку перекинула, и грудь не сдавит.

Лиска крутилась рядом на своих двоих, работая подмастерьем: прижимала край кожи березовыми брусками, подавала наточенный нож-косяк и сапожные клещи.

Кожа под лезвием Алексея расходилась ровно, с плотным хрустящим звуком.

Главный узел — спина и подол. В заднем шве юбки Алексей прорезал аккуратный вертикальный клапан, обработав края двойной подгибкой и мягкой сыромятью, чтобы массивный шелковистый хвост Марты свободно выходил наружу, не натягивая ткань при ходьбе и сидении. Воротник и проймы рукавов обшили полосами зайца-беляка: нежный пух плотно охватывал сбитые ярмом ключицы великанши, защищая затягивающиеся язвы от любого трения.

Шили в четыре руки: Марта, опустившись на лавку у окна, оказалась на диво искусной мастерицей. Ее крупные пальцы ловко подхватывали сапожное шило, продергивая вощеную дратву сквозь пробитые отверстия плотным шорным швом — на южных мызах ее с детства учили чинить сбрую и попоны.

К трем часам пополудни Марта примерила обнову.

Лосиный кафтан цвета речного песка сел на нее безупречно: плотная замша мягко облегла ее статный, налитой стан, белый заячий мех оттенял кожу шеи, а подол спускался до щиколоток. Марта провела ладонями по замше, повернулась перед окном, шелковистая кисточка ее хвоста свободно вынырнула из прорези, хлестнув по подолу. На круглых щеках великанши вспыхнул яркий румянец, а глаза налились такой детской радостью, что она тихо выдохнула в потолок:

— Му-у-у… Тепло. Как у костра в степи.

Следом пошла Лиска. Для волчицы требовался иной подход: хищнице нужна была одежда для бега, прыжков и дозора.

Из плотного серого сукна Матрёны Алексей скроил ей узкие порты с клапаном под пушистый хвост и приталенную безрукавку, подбитую зайцем, закрывающую поясницу. Главной удачей стал капюшон: широкий, суконный, он имел по бокам два ровных, обметанных шерстью прореза. Когда Лиска натянула его на голову, ее чуткие пепельные уши свободно выскользнули наружу, оставшись в тепле у основания, но сохранив полную чуткость для слуха.

А завершилась работа обувью.

Из трехслойного валеного войлока бондаря Никифора Алексей сбил на колодках две пары глубоких зимних чуней. Подошвы подшил толстой бычьей кожей от старой сбруи, промазав швы смолой с дегтем от наледи, а голенища утеплил заячьим мехом внутрь.

Лиска вскочила на ноги, обутая в новенькие, легкие и теплые серые чуни, притопнула по половицам:

— Мягко! Как по мху ступаешь! Алексей, гляди — пальцы свободны, пятка пружинит!

Она крутнулась вокруг себя на обеих ногах, суконный капюшон качнулся, уши весело дернулись сквозь прорези, а хвост победно взметнулся за спиной.

В горнице окончательно сгустились синие сумерки.

За окнами завыл северный ветер, бросая в стекла горсти колючей крупы. На заимку надвигалась первая метель предзимья.

В кузнице Сидора в этот предвечерний час было жарко, сумрачно и глухо от завывающего в трубе ветра.

Метель за стенами расходилась всерьез: сухой снег с шорохом сек по бревнам, наваливаясь сугробами на тын. Но внутри, возле горна, где еще алели березовые угли, царил тот особенный мужицкий уют, какой бывает только после изнурительного трудового дня перед долгой зимой. Пахло жженым углем, окалиной, конским потом и ядреным ячменным пивом из пузатого глиняного жбана, который ходил по кругу.

У наковальни собралась сходка деревенских большаков.

Сидор, упершись закопченными лапищами в дубовую колоду, не спеша скреб бороду. Рядом на лавке сидел староста Корней Тимофеевич — в расстегнутом полушубке, с неизменной самокруткой в зубах. Тут же пристроился мельник Панкрат, всё еще белесый от мучной пыли, но благодушный, и дед Лука-пасечник, который то и дело нарочито потягивался и вертел поясницей, словно молодой петух.

— Ты гляди, как крутит, старый черт, — усмехнулся кузнец, кивая на пасечника. — Будто ему не семьдесят годков, а девку сватать собрался.

— А вот и покручу! — с хвастовством отозвался дед Лука, отхлебнув из жбана добрый глоток пены. — Имею полное право! Три недели меня корежило так, что зубы крошились, а Николаич двумя руками нажал, хрустнул — и всё! Ни ломоты, ни рези! Бабка Акулина вчерась у колодца подошла, шипит: «К колдуну ходил, старый греховодник?» А я ей плюнул под ноги: «Ты, старая дура, сорок лет меня навозом мазала, а мужик пришел, кость на место поставил без единого бесовского слова!» Утерлась карга, подол подобрала и в избу умотала!

— Акулина зла, это верно, — степенно выпустил струю дыма староста Корней, прищурив глаз. — У нее теперь весь знахарский промысел прахом пошел. Раньше бабы заговор от лихорадки за десяток яиц брали, а Николаич малому Матрёниному палец спас — и яйца не взял, пока сама со слезами не приволокла. Народ видит, где пустая болтовня, а где настоящее дело.

— Дело, говоришь… — Панкрат вытер усы рукавом, поставил жбан на колоду и стукнул кулаком по колену. — Да кабы не он, у меня б Бурмистр сегодня под ножом мясника лежал! Семь лет вол верой и правдой служил, а кузнец вон… — мельник косо глянул на Сидора, — одно твердил: «Режь, Савельич,