Сельский лекарь - Данил Чернов

копыто развалилось!» А Николаич пришел, разверткой дырочки провертел, проволокой медной стянул, смолой залил — вол пошел! Сам пошел, без стона! Жернова крутятся, мука сыплется! Я с него за помол до гробовой доски ни гроша не возьму, и пусть кто только вякнет в деревне, что лекарь не ко двору пришелся — лично в омут с мостков спущу!

— Да ладно тебе, Савельич, не кипятись, — примирительно загудел Сидор, шевельнув плечами. — Я ж по-своему, по-кузнечному судил. Кто ж знал, что живой рог медью шить можно? Мужик он головастый, слов нет. У меня Ворон на четырех ногах землю роет, Буян вон… — кузнец кивнул на пса, мирно спавшего на шлаке, — бок затянулся шерстью, ни капли гноя. Да и крышу мы с ним ладили: как он бревна вымерял, как скобы вязал — загляденье. Топор в руках как влитой сидит.

Староста помолчал, сдул пепел с самокрутки, задумчиво посмотрел в темный угол кузницы:

— Руки золотые, вся волость видит. Да вот бабы на заимке… Народ у колодца языками чешет. Две девки теперь у него сидят.

— И пусть чешут, дуры пустоголовые! — рявкнул Панкрат. — Тебе-то что за печаль, Тимофеич?

— Мне забота мирская, — насупился староста. — Через две недели баронский сборщик податей приедет. Ладно волчица — мы ее в книгу как сироту вписали, подворной ученицей. А вчерась Савва-охотник ко мне заходил. Говорит: Николаич из Черного лога коровницу на руках приволок. С рогами девка, статная, на шее обломок ярма. Это ж с южных господских мыз беглянка! Ежели приказчик пронюхает — вой поднимет: мол, укрывательство беглого тягла, штраф на волость!

Кузнец Сидор медленно поднял глаза от наковальни, и в зрачках гиганта блеснула свинцовая, студеная искра:

— А ты, Корней, приказчику пасть разевать не давай. Ты староста или пес шелудивый?

— Ты на кого голос повышаешь, кузнец?! — огрызнулся старик.

— На тебя повышаю. Ты вспомни, сколько у нас по весне телят передохло в прошлом годе? Пятнадцать голов! А овец сколько парша сожрала? А нынче кто твоего хряка племенного из петли вынул? Николаич! Ежели мы этого лекаря не сбережем, ежели из-за приказчика собачьего обидим — он плюнет, соберет девок и уйдет в соседнее графство! И с чем мы останемся? Опять Акулине заговоры за яйца заказывать да коней со сломанными копытами резать?!

В кузнице повисла густая тишина. Было слышно, как за стеной воет пурга и потрескивают угли.

Староста медленно затянулся, выпустил струйку дыма через нос и вдруг усмехнулся в бороду:

— Разорался, медведь… Думаешь, я глупее тебя? Я волостную книгу еще вчера достал. Вписал вторую девку аккурат под первой: «Марта, батрачка-сирота, увечная от рождения, определена в услужение при лечебном дворе для ухода за увечными и лежачими больными».

Мельник Панкрат крякнул от удовольствия, хлопнув себя по коленям:

— Ай да Тимофеич! Ай да лиса старая!

— А то, — хмыкнул Корней. — У меня в волости недоимок отродясь не бывало. Барону что надо? Чтобы рожь была свезена в амбары вовремя, масло без прогорклости, да подать серебром до копейки. А с таким лекарем у нас падежа скота не будет. Мы подать закроем с верхом! Приказчик пузо набьет, серебро в сундук ссыплет — и носа на заимку не сунет. А сунет — я ему сам скажу: бабы при лазарете состоят по закону, заразу вымывают да холсты варят, не твоего ума дело.

— Вот это по-нашему, по-крестьянски, — одобрительно кивнул Сидор, протягивая жбан старосте. — Пей, Тимофеич, заслужил.

Дед Лука принял жбан следом, прищурился, лукаво оглядел мужиков:

— А девки-то у него… Савва сказывал, шкуры лосиные им носил. Волчица на своих ногах бегает, как косуля! А рогатая — грудь с добрый котел, статная, ласковая! Бабы наши шепчутся, мол, завел себе лекарь бабий выводок в лесу, не иначе!

— Завидуют бабы, — фыркнул Панкрат. — Николаич — мужик в самом соку, плечи в косую сажень. Не пьет, не буянит, избу Тихона в крепость превратил, руки золотые. Ему баба под боком положена по всем статьям. Да хоть три! Нам-то какая печаль, с кем он под тулупом спит, коли от него всей волости спасение и опора?

— Верно говоришь, Савельич, — подвел итог Сидор, опуская пудовый молот на наковальню с глухим, окончательным звоном. — Наш он теперь. Белореченский. И ежели какой южный ловчий или баронский пес вздумает к его заимке с веревкой сунуться — мы всей деревней с вилами да топорами на межу выйдем. За такого мужика держаться надо намертво.

Мужики согласно закивали, сдвинув кружки. Метель за окнами выла, засыпая колею пушистым белым саваном, но над затихшим селом вставал прочный, монолитный щит крестьянского мира, вставшего горой за своего лекаря.

Глава 7

За окнами завывала сухая предзимняя крупа, укутывая заимку в белый сугробный панцирь, но в горнице стояло ровное, сухое тепло.

Алексей поднялся до рассвета, умылся над липовой раковиной в сенях, наколол березовых плашек и подбросил в печь. Лиска уже хлопотала у стола: ступая легко и уверенно, без малейшей хромоты, она перебирала сушеные коренья, но то и дело тревожно поглядывала на нары у теплой кирпичной стены.

Там, под шерстяным одеялом, Марта металась в неловком, глухом полузабытьи.

Степнячка не поднималась. Она лежала на спине, прижав локти к ребрам, ее широкие бархатные уши страдальчески обвисли, а по сливочным щекам катился мелкий пот. Дышала она часто и натужно, сжимая зубы при каждом вздохе, словно любое движение причиняло невыносимую муку.

Алексей подошел к нарам, опустился на край настила, приложил ладонь к ее лбу:

— Марта? Что стряслось? Ступня ноет?

Девушка с трудом повернула к нему голову. Большие темные глаза были влажными от слез, в них читалась изнурительная боль. Она закусила губу, робко коснулась края лосиного кафтана на груди и еле слышно выдохнула:

— Грудь… Алексей… раскалилась вся. Разопрет сейчас… Сил нет терпеть.

Алексей осторожно прикоснулся к замше кафтана.

Сквозь плотную кожу пробивался сухой, сильный жар. Молочные доли были тугими, твердыми как камень, протоки забились намертво.

Фельдшерский опыт сработал мгновенно.

На невольничьих фермах юга ее держали ради молока, выпаивая пойлом на доннике и ячменной сыворотке, раздаивая по часам. Потом случился побег: четверо суток по стылым болотам, ледяной ветер, чудовищный страх, отсутствие дойки. Молоко застоялось в тканях, протоки свело спазмом. Если не снять застой прямо сейчас, начнется лютый серозный мастит, а следом — нагноение и смертная горячка.

— Чего же ты молчала, глупая? — в голосе Алексея не было упрека, только собранность перед неотложной работой. — Застой у тебя. Ткани горят от распирания, молоко пробиться не может. Терпеть такое нельзя.