Сельский лекарь - Данил Чернов

Усадьба Тихона встретила его приветливым светом. Из трубы вился ровный дымок.

На крыльцо выбежала Лиска, уловила свежий дух березового веника и радостно заурчала, уткнувшись носом в его плечо. В дверях стояла Марта, ласково улыбаясь и держа глиняный кувшин с молоком.

Алексей перешагнул порог, задвинул массивный дубовый засов и улыбнулся в усы.

Мороз за ночь сковал реку стеклом, заперев быстрину запруды под ледяную броню. Воздух звенел сухо и чисто.

В горнице пахло свежим хлебом, теплой золой и сливками.

Алексей проснулся с ясной головой. Марта и Лиска уже хлопотали у печи: волчица подбрасывала еловые щепки в печь, а степнячка принесла широкий глиняный кувшин.

Сверху на молоке отстоялся пласт плотных, сладких сливок толщиной добрых в три пальца — ложка в них стояла прямо.

— Ну-ка, Марта, придержи кувшин, — Алексей достал из чулана узкий березовый бочонок-пахталку.

Бочонок был ладный, стянутый черемуховыми обручами. К нему Алексей еще до бани выстругал из сухого ясеня шток с крестовиной на конце, в которой провертел напарьем дюжину отверстий, чтоб сбивать сливки в зерно.

Они сняли деревянной ложкой густые сливки, выложили в пахталку, прикрыли крышкой с отверстием.

— Давай, Марта. Твоя порода, твоя и работа, — Алексей пододвинул бочонок ближе к нарам. — Двигай шток вверх-вниз. Ровно, без рывков.

Девушка села на лавку, положила сильные ладони на ясеневую рукоять. Бархатные уши чуть дрогнули, кисточка хвоста легла на колено.

Работа пошла со звонким чпоканьем: шлеп-шлеп-шлеп.

Марта двигала поршень своими статными плечами неутомимо и плавно. Сливки густели, сопротивляясь крестовине. Спустя двадцать минут размеренного труда глухой плеск сменился вязким, плотным шорохом: масло сбилось, отскочило от пахты.

Алексей снял крышку.

Внутри, плавая в белесой мутной пахте, колыхался ядреный ком золотистого масла величиной с человеческую голову.

— Ай да работница, — Алексей одобрительно кивнул, доставая деревянные лопатки.

Он вынул масляный ком, переложил в чашу с ледяной колодезной водой, принялся отжимать остатки сыворотки. Масло становилось плотным, гладким, словно кусок воска. Алексей бросил щепоть серой соли, вымесил лопатками и плотно умял золотую массу в поливной горшок, залив рассолом для долгого хранения.

Лиска тем временем макнула ломоть горячей лепешки в свежее масло, откусила — и янтарные глаза ее вспыхнули восторгом. Она прикрыла рот ладонью, довольно заурчала и сунула кусок Марте:

— Ешь, коровушка! Сладкое какое, на языке тает!

Марта осторожно приняла угощение, слизнула крошки широким розовым языком, ее глаза увлажнились тихим счастьем. В доме появился собственный жир, собственная сытость.

Но мирный труд прервал топот на крыльце.

Дверь в сени распахнулась с грохотом, впуская клубы пара, и на пороге появился Микитка. Парень был в расстегнутом полушубке, без шапки, в глазах стоял неподдельный ужас:

— Дядька лекарь! Николаич! Беги скорее к Матрёне! Помирает Пеструха! Родить не может!

Алексей мгновенно отложил лопатку, вытер руки рушником:

— Спокойно, парень. Дыши. Что с коровой?

— С полуночи мучается! Пузырь лопнул, схватки идут, а теленка нет! Бабка Акулина кричит — морда наружу пошла, а ноги подогнуты! Заворот головы! Мужики веревки тащат, хотят к телеге привязать да силой рвать, пока не сдохла!

— Дураки безголовые! — рявкнул Алексей, и в голосе прорезалась командирская ярость. — Силой дернут — матку разорвут и таз сломают, обеих уложат!

Он развернулся к полкам лазарета:

— Лиска, сумку держи! Веревки акушерские — две льняные петли. Бутыль с льняным ослизлым отваром для смазки, кусок мыла и флакон с дегтем! Шевелись!

Лиска за секунду собрала инструмент. Алексей накинул кафтан, сунул ноги в чуни и выбежал со двора, припустив за Микиткой по заснеженной колее.

Во дворе Матрёны стоял бабий вой и мужицкий гомон.

Возле низкого хлева толпились Сидор, староста Корней и трое мужиков с топорами и пудовой веревкой. Из хлева доносился надсадный, угасающий стон. На навозной куче сидела бабка Акулина в черном платке и истово крестилась:

— Не жилец кормилица! Бесы в утробу сели! Резать надо, пока кровь теплая, шкуру хоть спасем!

— Топоры убрали! — Алексей влетел в хлев, растолкав мужиков плечами.

В полумраке стоял густой, едкий дух прелого навоза, крови и околоплодных вод. Пеструха лежала на правом боку на мокрой соломе. Бока судорожно вздымались, глаза остекленели, изо рта валила пена, а из родовых путей торчали только кончики синюшных копытцев передних ног.

— Веревку брось, Сидор, — Алексей сбросил кафтан, остался в одной рубахе, закатав рукава до плеч. — Корней, таз горячей воды сюда! И фонарь держите вдвоем, чтоб светло было!

Он щедро намылил руки щелоком, обмыл наружные пути коровы настоем ромашки, а затем обильно залил внутрь скользкий льняной отвар.

— Держи голову корове, Сидор. Наваливайся, чтоб не дергалась.

Алексей опустился на колени в солому, сжал ладонь лодочкой и плавно, преодолевая сопротивление потуг, ввел руку глубоко внутрь родового канала.

Картина открылась ясная и опасная. Никаких бесов: телок шел передними ножками, но голова плода при входе в таз подвернулась вбок и назад, уткнувшись затылком в лонное сращение матери. Каждый раз, когда матка сокращалась, плечи плода вбивало в костяное кольцо, а загнутая шея намертво клинило выход.

Потяни мужики веревкой — свернули бы шею теленку и проломили таз корове.

— Тихо, Пеструха, тихо, милая… — Алексей прижался плечом к крупу коровы, закрыл глаза, работая чуткими пальцами вслепую.

Схватки шли одна за другой, сжимая руку, как прессом, пальцы немели, но он ждал паузы.

Едва матка расслабилась, Алексей навалился корпусом и мощным толчком ладони отодвинул туловище плода обратно вглубь брюшной полости, освобождая мертвое пространство таза.

Пальцы нащупали затылок теленка, соскользнули на глазницы и верхнюю челюсть.

— Ну-ка, парень, выправляйся…

Уверенным движением кисти он развернул голову плода, выводя мордочку строго между передних ножек, положив подбородок на путовые суставы. Плод встал в головное предлежание.

— Лиска, петли подай!

Волчица ловко сунула ему в руку мягкие льняные тесемки. Алексей накинул петли на путовые суставы ножек чуть выше копытцев:

— Сидор, Корней, берите концы! Тянуть только по команде! Не вверх, не прямо — строго вниз, к скакательным суставам коровы! По дуге!

Пеструха натужно застонала, живот пошел мощной схваткой.

— Пошла потуга! Тяни, плавно, разом!

Мужики навалились всем весом. Склизкие от льняного отвара ножки продвинулись вперед. Следом показалась мокрая мордочка с прижатыми ушами.

— Стой! Передых! — гаркнул Алексей, очищая ноздри и рот теленка от слизи прямо на весу. — Еще схватка! Налегли!

Мужики потянули снова. Раздался громкий влажный хлопок — и крупный рыже-пегий бычок в клубах горячего пара выскользнул на солому прямо в руки Алексея.

Телок не дышал.

Алексей мгновенно