Сельский лекарь - Данил Чернов

— Ты, господин Зубец, чужих ловчих в баронскую волость не приплетай. Вот гербовая бумага. Девки — сироты здешние, общинные. Вписаны в подворную перепись лично мной по праву старосты. При лазарете состоят, заразу вымывают, за скотом ходят. Подать за обе души выплачена серебром сполна, без единой недоимки.

Алексей сделал шаг вперед. Он встал вплотную к Зубцу, глядя на чиновника сверху вниз, и неторопливо положил на стол перед его носом три полновесные серебряные монеты баронской чеканки — те самые, что получил за лечение скота:

— Подать, господин сборщик. За двор, за землю и за помощниц. До копейки.

Зубец сглотнул ком в горле. Он почувствовал за спиной дыхание кузнеца и понял расклад мгновенно: начни он сейчас качать права про южные клейма — и до замка барона его сани просто не доедут. Спишут на волчью стаю или полынью на реке, и никакой гарнизон правды не сыщет, потому что деревня встала стеной.

Но Алексей не стал давить силой.

Он внимательно, с привычной цепкостью опытного костоправа оглядел лицо чиновника: желтушный цвет белков глаз, мелкую сетку воспаленных сосудов на крыльях носа, сухие, потрескавшиеся губы и то, как Зубец украдкой прижимает ладонь к правому боку под лисьей шубой.

— А еще, господин приказчик, — ровным, спокойным голосом произнес Алексей, — у тебя под ребрами огнем горит. По утрам во рту полынная горечь, после жирной баранины в пот бросает, а поясницу ломит так, будто камней насыпали. Печень твоя на ладан дышит, желчные протоки забиты песком. Если до весны продолжишь копченым салом на постоялых дворах давиться — лопнет пузырь, и никакое серебро до могилы не довезет.

Зубец опешил. Глаза его расширились, спесь и чиновничья наглость слетели в одну секунду, уступив место животному, смертному испугу:

— Откуда… откуда знаешь?! Мне лекарь в замке три пиявки ставил, да не помогло…

— Пиявки дуракам ставят, — Алексей развернулся к полке, снял туесок с сушеным бессмертником, пижмой и корнем одуванчика, добавил баночку очищенного прополиса деда Луки. — Вот. Заваривать по щепоти на ковш кипятка, пить натощак дважды в день. Жирное и острое из миски долой. Прополис на ночь рассасывать размером с горошину. Через неделю желчь отойдет, боль отпустит. Забирай. Денег за совет не беру.

Приказчик посмотрел на туесок, потом на спокойного лекаря, потом на серебро на столе.

Дрожащими пальцами Зубец сгреб монеты в кожаный кошель, вывел скрипучим пером в книге отметку о полной выплате подати, прижал латунной печатью и бережно спрятал лекарский сбор за пазуху шубы.

— Дело сделано, староста, — сипло выдавил чиновник, пряча глаза от хмурых мужиков в дверях. — Недоимок за Белоречьем нет. Лазарет… признаю исправным. Барону доложу, что волость в образцовом порядке содержится.

Спустя пять минут расписные сани под свист кучера вылетели со двора, унося перепуганного чиновника прочь по скрипучему санному пути.

Мужики в дверях дружно, облегченно выдохнули морозный пар. Кузнец Сидор со звоном опустил лом на порог, мельник Панкрат довольно утер бороду, а староста Корней спрятал волостную книгу в тулуп, подмигнув Алексею:

— Ну вот и всё, Николаич. Прошла гроза. Теперь ты у нас на вечном окладе, с баронской росписью. Ни одна собака сюда больше носа не сунет.

Когда соседи уехали праздновать победу к Панкрату на мельницу, Алексей вернулся в избу и задвинул дубовый засов.

Марта подошла к нему первой — мягко, величаво, положила теплые руки ему на плечи, прижавшись щекой к груди, и тихо заурчала от безграничной благодарности. А Лиска, встав на цыпочки, по-волчьи легко лизнула его в подбородок, победно сверкнув янтарными глазами.

Когда морозные утренники прижали за тридцать градусов, а лед на реке набрал толщину в добрых три четверти аршина, мужики сдержали слово.

С первыми лучами багряного зимнего солнца по ледяному панцирю запруды разнесся дружный скрип широких дровней. Сидор на Вороне и Панкрат на паре сытых меринов вели скрипучий обоз. Савва-охотник еще засветло приметил в дальнем казенном бору участок отборного сухостоя: двадцать прямослойных, звонких лиственничных стволов толщиной в пять вершков. Зимняя рубка — самая верная: сокодвижение в дереве мертво, влаги нет, бревна на морозе звенят под топором и не дадут трещин ни через десять, ни через пятьдесят лет.

К полудню на пологом берегу ручья вырос внушительный штабель ошкуренного, пахнущего ядреной смолой кругляка.

Место под баню Алексей выбрал по всем законам крестьянского ума и водного стока: на прочном каменистом мысу у переката, с уклоном к руслу, чтобы мыльная вода уходила по желобу в глубокую гравийную яму-поглотитель, не отравляя колодезный водоносный слой.

Фундамент заложили без глины — на сухих, массивных гранитных валунах, которые Панкрат выворотил ломами из береговой осыпи. Четыре угловых камня сели на утрамбованную щебеночную подушку намертво.

А затем над заснеженным берегом запели топоры.

Работали в четыре топора: Алексей, Сидор, Панкрат и Микитка, которого отец прислал перенимать ремесло. Рубили классический пятистенок четыре на пять саженей: просторный предбанник для отдыха, а за глухой рубленой стеной — парная, совмещенная с мыльней.

Углы вязали «в обло» — с круглым остатком чаши наружу. Такой угол не продувается никакими буранами, замок держит бревна мертво, а выходящие концы берегут соединение от промерзания насквозь.

Алексей стоял на венце, орудуя широким плотницким колуном-теслом с выверенной, сокрушительной точностью.

Удар — и в комле лиственницы выбирался полукруглый продольный паз с нижним поднутрением, чтобы бревно садилось на нижний венец плотно, без зазора. Следом шел Сидор: широкими взмахами скобеля снимал тонкую полосу коры, а Микитка расстилал по пазу шелковистые пласты сухого сфагнума из тихоновских запасов. Мох пружинил, ложился ровной бурой подушкой — природный утеплитель, который не гниет веками и глушит любую плесень.

Работа на морозе выматывала жилы: пар от тел валил клубами сквозь расстегнутые полушубки, бороды Сидора и Панкрата обросли густой белой куржавиной, а лезвия топоров звенели в воздухе на одной высокой, чистой ноте.

Но тыл у артели был обеспечен надежно.

Лиска и Марта держали горячий стол без перебоя.

Марта вытопила печь, поставив в самое жерло ведерный чугун с похлебкой из добытого Саввой глухаря, ячменной крупы и сушеных боровиков. На сковородах шипело свежее сливочное масло, румяня горы тонких пшеничных шанег. А Лиска в теплых войлочных чунях легко сновала между крыльцом и стройкой: выносила на берег деревянные ведра с кипящим взваром из чаги и смородинового листа, сдобренным медом деда Луки, подавала мужикам сухие холщовые рукавицы взамен намокших от смолы.

Когда к