Сельский лекарь - Данил Чернов

class="p1">— Думала… перегорит само, — виновато прошептала Марта, пряча глаза. — На ферме нас доили на рассвете и на закате, до капли выбирали… А в лесу куда девать? Жжет изнутри, словно кипятка плеснули…

— Никакого «само» тут не бывает. Лиска! — позвал Алексей, поднимаясь на ноги.

Волчица мгновенно оказалась рядом:

— Что нужно, Алексей?

— Деревянный подойник из кладовой. Тот, что почище, ошпарь кипятком. Таз с горячим отваром ромашки и мягкий чистый холст. Быстро.

Лиска метнулась в сени. Алексей тем временем аккуратно распустил кожаную шнуровку на кафтане Марты, раздвинул края мягкой замши, освобождая наболевшую плоть от давящей ткани. Кожа на ней была натянутой, горячей, под ключицами проступила синеватая сетка застойных вен.

Лиска вернулась с парящим тазом и выскобленным липовым ведерком.

— Садись ближе, держи край полотна, — велел Алексей.

Он смочил холщовый рушник в горячем ромашковом настое, отжал и наложил широкий влажный компресс на пылающие доли.

Марта судорожно выдохнула, ее широкие уши вздрогнули, пальцы вцепились в сено. Теплый пар ромашки начал медленно снимать поверхностный спазм кожи.

Сняв полотенце, Алексей смазал ладони каплей топленого сала, чтобы не растереть воспаленную кожу, и опустил руки на основание железы.

— Дыши ровно, Марта. Не зажимайся. Сейчас разомну застойные комки, станет легче.

Он повел ладонями глубоко, зная анатомию: плавными круговыми движениями от ребер к околососковому кружку, без грубости, но с той плотной силой, которая требовалась, чтобы стронуть загустевшую пробку в протоках.

Степнячка зажмурилась, глухо охнула от первого нажатия, но почти сразу ее плечи начали опускаться. Ткани под теплыми, сильными руками лекаря оживали, напряжение спадало.

Алексей аккуратно перехватил сосок пальцами и сделал первое плавное сцеживающее движение вниз.

Раздался щелчок освободившегося протока, и в чистое деревянное дно ведерка с упругим звоном ударила тугая белая струя.

Следом пошла вторая.

Звон липового донца сменился мягким шипением прибывающей пены. Молоко пошло щедро, ровно — густое, пахнущее сладким клевером и парным теплом.

С каждым новым движением рук Алексея режущая боль в груди Марты угасала. Каменная твердость уступала место естественной мягкости, дыхание выравнивалось.

Глаза девушки приоткрылись. По щекам ее текли тихие слезы — слезы долгожданного телесного облегчения. Она бессильно уронила голову на настил, ее хвост с кисточкой слабо качнулся по одеялу, а из груди вырвался глубокий, чисто коровий, умиротворенный вздох:

— Му-у-у… Легко-то как…

Освободив одну сторону, Алексей перешел ко второй, аккуратно сняв жар и там. Ведерко наполнилось почти до половины плотным молоком под высокой шапкой белой пены.

Когда все было кончено, Алексей отер кожу Марты сухим холстом и запахнул края ее кафтана, завязав шнурок свободно.

Марта лежала тихая, бледность сошла с ее лица, сменившись мягким румянцем. Она медленно подняла руку, коснулась шершавых пальцев Алексея и с глубокой нежностью произнесла:

— Спасибо тебе… Хозяин очага. Спас меня от муки.

Лиска стояла рядом, зачарованно глядя в ведро. Она осторожно макнула палец в белую пену, облизала и округлила глаза:

— Сладкое… Густое какое. Алексей, это пить можно?

— Не просто можно, а нужно, — Алексей улыбнулся, зачерпнул глиняную кружку свежего удоя и протянул волчице. — Пей. Тут сила для костей и мышц. А остальное процедим через холст, поставим в крынке в сени. К вечеру сливки отстоятся, собьем масло к каше.

Лиска с жадным удовольствием выпила теплое молоко, облизав белые следы на губах, а Марта на нарах свернулась калачиком, положив щеку на ладонь, и мирно задремала под убаюкивающий шум метели за окном.

Метель затихла к полудню, оставив за порогом ослепительную, искрящуюся на морозном солнце белизну. Сугробы легли вровень с нижними венцами сруба, но новая земляная завалинка держала оборону намертво: в избе стояло ровное, сухое тепло.

Алексей вернулся со двора, занеся в сени охапку березовых поленьев.

Ступня Марты после дренажа затянулась чистым рубцом — воспаление ушло, и степнячка сегодня впервые встала на обе ноги. Двигалась она не спеша, с плавной грацией рослых степных женщин: ступала мягко, покачивая бедрами, ее лосиный кафтан подчеркивал статный силуэт, а шелковистая кисточка хвоста спокойно скользила вдоль подола.

Но в поведении ее появилась новая перемена.

Рабская покорность уступила место глубокой женской заботе. Марта больше не жалась к печному углу. Ее большие карие глаза неотрывно следили за каждым шагом Алексея, а широкие бархатные уши разворачивались всякий раз, когда он подавал голос.

Когда Алексей сбросил кафтан и подошел к рукомойнику смыть сосновую труху с ладоней, Марта уже стояла рядом.

Она бесшумно сняла с кованого крюка чистый льняной узорный рушник, подошла сзади и замерла, опустив голову. От нее веяло свежим теплом, парным молоком и сладковатым ароматом сушеного донника.

Алексей вымыл руки, повернулся — и чуть не уткнулся носом в ее пышное плечо: Марта была рослой, доставая макушкой ему аккурат до подбородка.

Она не отступила. Напротив — круглые щеки залил застенчивый румянец, бархатные уши смущенно опустились, но руки не дрогнули. Она сама, медленно и бережно, принялась вытирать его широкие мозолистые ладони рушником, промокая каждый палец с благоговейной нежностью.

— Я сама, Алексей… — прошептала она низким голосом, не поднимая длинных ресниц. — У тебя руки натруженные. Топор, железо, кости… Дай я похожу за тобой.

Закончив с ладонями, она не отошла. Ее теплая рука скользнула к его шее. Марта осторожно смахнула соринку с его расстегнутого льняного ворота, поправила полотно на плечах, и пальцы ее на миг задержались на ключице — прямо возле того места, где под кожей темнела свежая волчья отметина от зубов Лиски.

Марта не рассердилась. Она лишь протяжно выдохнула, подалась всем своим статным станом вперед и ласково прижалась щекой к его груди, обхватив руками поясницу.

Это было чистое проявление верности: она словно отдавала ему свой вес, греясь о его силу, и в груди ее зародился бархатный рокот:

— Му-у-у… Теплый ты. Надежный, как каменная гора.

Алексей замер, чувствуя, как мягкость ее тела наполняет сени пьянящим покоем. Он поднял руку и ласково провел ладонью по ее густым волосам, коснувшись гладкого рога. Марта сладко зажмурилась, кончик ее уха мазнул по его подбородку.

Лиска в этот момент сидела на лавке в горнице, смазывая жиром новые войлочные чуни.

Услышав этот тихий рокот из сеней, волчица мгновенно вскинула голову. Ее пепельные уши встали торчком, янтарные глаза сузились, а хвост нервно хлестнул по половице.

Она бесшумно поднялась на ноги, сделала три упругих шага к порогу и замерла в проеме, уперев руки в бока.

Картина перед ней открылась недвусмысленная: рослая коровница буквально таяла в объятиях Алексея, положив голову ему на ключицу.

Дикая кровь на секунду всколыхнулась в груди волчицы: Лиска прищурилась, верхняя